современному человеку это объясняет очень мало, а часто и запутывает. С другой стороны, у каждого человека есть субъективные переживания своего несовершенства, своей слепоты, жестокосердия, упрямства и прочих "прелестей", есть еще сны и фантазии, странные желания, которые свидетельствуют, что и в подсознании не царит мир и гармония. Все это вместе складывается не просто в знание, но и в ощущение, правда весьма туманное, своей "греховности". Следовало бы, конечно, во всем этом разобраться и навести порядок. Однако церковная традиция не выработала никакого иного отношения к греху и греховности, кроме запрета, а это оборачивается для конкретного человека запретом на всякую интроспективу, на самопознание. А как обрести человеку мир, не зная, что этому препятствует, как освободиться от пут, которые невозможно нащупать в потьмах неведения? От чего бежать и к чему стремиться?
В этой ситуации вопрос о том, в чем же заключается идеал гармонического состояния, также становится туманным и неопределенным, и столь же трудно решаемым. Такое состояние "скорби и тесноты", выражаясь библейским языком, в переводе на язык современного знания означает экзистенциальную фрустрацию бытийственное поражение. Вынести это достойно может только человек великого
104
мужества, подобно нашему современнику старцу Силуану, скончавшемуся в 1938 году на Афоне. Его ответ на состояние бытийственного поражения - "держи ум твой во аде и не отчаивайся". Его мужество, величие его мужества заключается в том, что он не разрушился от переживаемого внутреннего и внешнего неблагополучия мира, дисгармонии мира, не впал в отчаяние или мстительную агрессию, влекущие за собой деструктивные действия, не впал в патологическую зависимость от дисгармонии мира, толкающую на путь приспособления и оправдания этой дисгармонии. Напротив, он использовал этот опыт неблагополучия как фундамент для созидания инобытия в самом себе и только таким образом - в мире. Большинство же людей не справляются с этой ситуацией "бытийственного поражения" или, точнее сказать, справляются неправильно - они либо начинают переделывать мир, а это всегда путь поиска врагов, с которыми нужно расквитаться, либо приспосабливаются к неблагополучию, легализируя его как неизбежность течения жизни, и тогда занимаются поиском утешительных радостей, либо впадают в депрессию и постепенно саморазрушаются.
XX столетие - это время признания и оправдания интроспективного направления в жизни человека. Но в основном это относится к культуре секулярной. До некоторой степени исключение составляет "теология после Освенцима" - направление в немецком лютеранском богословии, поставленном перед необходимостью осмысления связи культуры "христианской" Германии и ужасов фашизма. Наиболее выдающейся в связи с затрагиваемой темой является работа Пауля Тиллиха "Мужество быть", - правда, я не уверена, что она доступна на русском языке. Тиллих определяет веру как захваченность тем, что касается меня безусловно. Людей в большинстве своем непосредственно "касается" отнюдь не христианский путь спасения через Голгофу. В свое время Бисмарк очень остроумно подметил, что с Нагорной проповедью империю не построишь.
105
Непосредственно людей "касается" метафизическое беспокойство (тоска по смыслу и жажда примирения), от которого они хотят избавиться чаще всего путем построения именно империи личной или коллективной. Путь, предлагаемый Христом, требует от людей совсем другого - не бежать и прятаться от этого "беспокойства", в том числе и за фигурой самого Христа, а с великим мужеством вглядеться в это "беспокойство", исчерпать его, измерить его своей жизнью, пройти сквозь него.
