- Не рвите сердце, товарищ Пеньков, - притормаживал его Артамонов, рассупоньтесь!
- Нельзя ли, наконец, получить причитающееся? - топтался у двери Пеньков.
- Деньги за такого рода материалы надо сдавать в кассу, а не класть в карман, - дал Артамонов исчерпывающий ответ.
- Так вы еще не опубликовали? - изумилась смесь.
- Знаете что? - довел до логического завершения свою мысль Артамонов. Идите и впаривайте халтуру Шимингуэю! Нам такого дерибаса не надо!
- Какого дерибаса? - вскинула глаза смесь.
- Никакого! - продолжал втолковывать ему Артамонов. - Нельзя быть журналистом с таким подходом. Порой так и хочется спросить: какого черта? Но жизнь вынуждает сдерживаться и спрашивать: с какого переляка?! Вам надо менять профессию. И ладно бы вы владели ею - была бы одна напасть. Или не впаривали бы нам левые исследования в области подпольной торговли! Но вы одновременно и писать не умеете, и пытаетесь публиковать лозунги с чужого плеча! Идите и передайте остальным, что мы только с виду дураки. И что Макарон - не отец наш, Прорехов - не шофер, а я - не муж якутянки, хотя нас часто видят вместе!
- И купите себе немножечко ОЛБИ, валух! - посоветовал смеси вдогонку Макарон.
Отделом писем в "Смене" ведала потомственная журналистка Огурцова. На вопросы: почему вы не пишете в номер? и где ваши материалы? - она сообщала:
- Я не отвечаю за картинку на полосе.
Потомственность Огурцовой заключалась в том, что ее отец - невысокий семенной огурец на каблуках - бессменно руководил радио, а мать - цокающий бычок с развивающимся нутряным баском - присматривала за местным телевидением.
Огурцова-старшая выходила в эфир, как за околицу. Говорить и думать одновременно она не умела и лепила в прямом эфире такие мазанки, что киты, если речь шла о них, массово выбрасывались на берег, а поморы, помянутые в передаче, наоборот, отказывались возвращаться на материк.
Огурцова-старшая частенько забывалась перед камерой и заводила волосы эдак рукой за ухо. Неожиданно открывался огромный до несправедливости левый орган слуха и забирал на себя все внимание телезрителей. Опешивший оператор замирал и, как в ступоре, долго держал ухо в кадре. Огурцова-старшая продолжала молоть такое, что хотелось назад, к Гоголю.
- Сегодня очень важно, чтобы врачи были в курсе всего, что составляет передовой слой медиков, - произносила она с умным, как у Помпиду, видом, опасаясь лишь одного - сорваться с наигранного велеречивого журчания на будничный кухонный баритон. Тем временем оператор, очарованный неестественно большим информационным поводом, продолжал держать ухо во весь экран, как в передаче "Сам себе режиссер".
Огурцовы-родители посчитали, что с них пошла есть журналистская потомственность, и, чтобы семейству окончательно укрепиться на поприще, столкнули чадо в "Смену", как в воду. А девочку сводили с ума вагоны. Вообще, над юными горожанами, в смысле выбора жизненного пути, довлело градообразующее предприятие - вагонный завод. Детки ходили в хореографические кружки, литературные студии, занимались языками в спецшколах, но в конце концов становились вагонниками.
Дочка Огурцовых быстро усвоила родительские нелепости и потащила их дальше. Когда в редакцию подолгу не приходили письма, Огурцова-младшая писала их сама. Как-то она сфабриковала рецензию на выступление рок-группы. Она у нее начиналась так: "Музыка сделалась ритмичней, в текстах стало появляться больше разных слов". В письме из якобы ведомства Фомината она превзошла и маманю, и самое себя: "Большой вред лосям принесли сухие годы последних лет и браконьерство". Готовя телерейтинги по письмам читателей, Огурцова-младшая выпестовала выражение: "Предлагаем посмотреть вашему вниманию". С ее подачи в обиход вошло словосочетание "это достаточно обездоленные люди", по ее милости обрели жизнь самые крутые солецизмы "таковы они есть" и "это не влияет значения".
Как и говорил Фаддей, коллектив "Смены" оказался подвижен и пестр. Стало понятно, что с каждым его членом придется разбираться отдельно.
...За три ходки на "Волге" Макарон перевез из гостиницы в редакцию весь компьютерный комплекс. Когда частями его несли по коридору, работники стояли вдоль стен по стойке "смирно", а потом столпились в комнате посмотреть на чудо.
- Не переживайте, - снимал с них мандраж Варшавский. - Обучим.
- Ну, гражданка Ясурова, что вытянулась как бестужевка?! - веселился свежему контакту Прорехов. - Проходи, не бойся. А то козленочком станешь. И можешь даже потрогать - это сканер. - А потом обратился к Варшавскому. Слышь, Артур, подготовь девушку к печати, а то сам я боюсь обсвинюжиться. У меня даже руки трясутся от предвкушения новизны. - Прорехов даже и не пытался скрыть, что положил на Ясурову глаз.
- И Галке будет веселей, - потер руки Варшавский, радуясь, что теперь есть на кого оперативно спихнуть якутянку.
Приступили к работе над чужими ошибками. В ходе этой операции нарывались на впечатление, что редакция гоняла чай из одной чашки. Отовсюду только и доносилось:
- Вы не одолжите посуды - чаю попить?
