"Уважаемый Лех! До сих пор мы так и не получили от Вас никакого ответа. Это навело нас на мысль, что Вас, по большому счету, нет и что страна Ваша несет свою предменструальную вахту сама. Стремясь к Вашей восточной границе, мы играем в "барана" - обгоняем четырехцилиндровый "полонез" с таким расчетом, чтобы обиженному захотелось восстановить статус-кво. После этого мы наседаем сзади и загоняем товарища под знак. Его штрафуют Ваши же полицаи, а мы делаем всем ручкой.
Уважаемый Лех! Мы вынуждены признаться, что в районе Варшавы мы в честь Артура были вынуждены наказать Ваших полицейских за рвачество. Но посудите сами, не пристегнутый ремень они оценили в двадцать марок. Представляете?! И ладно бы гульденов, а то - марок! Откуда, спрашивается, у нас марки, если мы были в Амстердаме? А на границе мы сами пообещали Вашим панам по сто условных единиц, если пройдем таможню вне очереди. Нами занимались исключительно офицеры. А когда бумаги были оформлены, мы просто взяли и поехали к русским полосатым столбикам. "А марки?" - спросили паны. Представьте, уважаемый Лех, высоту и степень нашей сдержанности! Мы ничего не сказали в ответ. Под условными единицами мы подразумевали слова вежливости - спасибо или на добро здавьице. И, как и обещали, произнесли свою часть именно сто раз! Россия - просто! - говорит ваш тезка Давликан и жмет Вашу руку..."
Глава 8
ЛИШЕНЕЦ
- В этой стране, похоже, и впрямь, - произнес, успокаиваясь, Артамонов, - чтобы сказать вслух, надо заводить свой личный орган речи.
Пришлось обратиться к следующему пункту Устава "Ренталла" - выпуску газеты.
Всякое новое издание надлежало регистрировать в Инспекции по защите печати, которая была создана на базе отдела обкома после кончины КПСС и отмены шестой статьи Конституции о ведущей роли партии в жизни страны. Руководил ею бывший инструктор обкома по нежнейшим вопросам высокой печати Вячеслав Иванович Позорькин. По наступлении демократических перемен он смог перейти с галопа на рысь - сориентировался в обстановке и неожиданно для себя стал начальником инспекции по защите все той же печати. Он сменил на кабинете табличку - только и всего. А чтобы пристальнее всматриваться в портреты трудников на Доске почета напротив партийных чертогов, добавил к своему старому распорядку еще один не приемный день.
Переждав этот самый дополнительный не приемный день, ходоки-новаторы отправились на дело. Вахтер на проходной был безучастен к персоналиям c улицы, а вот секретарша-привратница Вячеслава Ивановича встала навстречу всей своей натруженной грудью.
- К нему нельзя! У него мероприятие! - кинулась она исполнять свой профессиональный долг. - И вообще, как вы сюда попали?! На прием все записываются заранее!
- Мы - не все, - сообщил Прорехов.
- Что значит "не все"? - недоуменно спросила секретарь.
- Всех бы не вместила приемная. Нас много на каждом километре здесь и по всему миру! - пригрозил Артамонов текстом из фильма "Над всей Испанией безоблачное небо".
У секретарши повело глаза, взгляд ее стал блуждающим. Через приоткрытую дверь слышалось, как спешно, словно с часу на час ожидая прихода немцев, инспектор Позорькин награждал активистов СМИ, путая должности, награды и поручения. В спертом воздухе кабинета звучали знакомые фамилии: Потак, Жеребятьева, Огурцова, Упертова.
В завершение списка инспектор Позорькин икнул и поблагодарил Шерипо за то, что оно хорошо работало. Раздались легкие, раздражительные аплодисменты.
- С этим средним родом мы еще натерпимся, - громко сказал Прорехов, откровенно изучая фигуру секретарши, а затем, склонившись над ухом Артамонова, прошептал: - Прикинь, в Индии люди приветствуют друг друга, похлопывая ладонью о стол. У нас в стране чуть сложнее - ладонью о ладонь. А надо бы знаешь как - ладонью по щекам. Представляешь, что сейчас творилось бы за дверью?
- Мордобой, - сообразил Артамонов.
- То-то и оно.
Когда волна лауреатов стала вытекать из кабинета, стараясь побыстрее проскочить мимо "ренталловцев", магнаты по встречной полосе устремились к Позорькину. Секретарша ничего уже не смогла поделать и лишь заумоляла вслед быть краткими и говорить только по существу - иначе Вячеслав Иванович даже и слушать не станет!
- C cобакой-то куда, товарищ?! - попыталась она схватить за рукав аксакала.
- Макарон, - подсказал секретарше Прорехов. - Товарищ Макарон.
- Каких еще "макарон"?! - не въехала секретарша.
- Товарищ Макарон, - еще раз повторил Прорехов. - Партийная кличка такая.
Заминки хватило, чтобы овладеть кабинетом полностью.
Вячеслав Иванович Позорькин был неимоверно взвинчен только что завершившимся мероприятием. Он парил в сферах, которые было невозможно курировать без пристяжных крыльев. Нависая над двухтумбовым столом с подпиленными ножками, он резво поправлял папочки, карандашики, расчесочку и маленькое зеркальце, в котором имели возможность отразиться целиком лишь небольшие участки лица. По холостяцкой жизни инспектор давно не видел себя со стороны, потому и не очень ужасался.
