Станкевич горько сожалел о фляжке вискаря, изъятой полицейскими, а Слежанков сел с ним рядом, закурил и решил не тянуть больше резину.
— Или ты сейчас сдаёшь мне Тимура, или я сейчас веду тебя обратно в отделение. Сам найду. Только время на тебя трачу.
— Семён Константинович, — взмолился Станкевич, — ради всего святого! Я понимаю, что у вас заказ — найти Тамерланова, но вы же человек, вы европеец! Неужели вы не понимаете, что Тимура ждёт дома? У них нет гуманной карательной психиатрии, они своих диссидентов не лечат. Он больше года в их камерах без кондиционеров не протянет. За что? Только за то, что у него альтернативный взгляд на историю Узбекистана? Да он просто сказочник, узбекский Андерсен, Шарль Перро…
— Глазунов называл его узбекским Дон Кихотом.
— И это очень близко! Он любит человека и верит в человека — и в русского, и в украинца, и в узбека. На стройке на улице Профсоюзной русский прораб потерял равновесие и на одной руке повис над двадцатиэтажной пропастью. Не за что было другим рабочим любить этого отъявленного скота, и минут уже через пятнадцать его тело отскребали бы от бетонной плиты внизу. Все, кто видел, затаили дыхание и злорадствовали. И только Тимур, собой рискуя, решился попробовать спасти прораба. И спас. И как я буду жить после того, как отдам этого агнца на съедение правящей олигархической клике Узбекистана? Как я буду жить?
Никогда ранее, даже в антисоветской юности, Станкевич не был так искренен в своих словах. Он так увлёкся своим монологом, что, сам себе удивляясь, принял невероятное решение — сейчас же взять и вернуться в полицию, но Тимура не выдавать. Слежанков слушал его, раскрыв рот, и думал: «Как он сейчас похож на человека». В какой-то момент он даже поверил, и Станкевич стал ему симпатичен, и Семён Константинович даже чуть-чуть испугался. Каждое новое слово Станкевича было всё твёрже и спокойнее. И вот он встал со скамейки, расправил плечи, руки заложил за спину и сказал, не глядя на единственного слушателя:
— Ведите меня на мою голгофу!
Слово «голгофа» было лишним. Очарование испарилось.
— Не переигрывай, Алёша! — Семён Константинович овладел собой и теперь еле сдерживал смех. — Ты всё, что наговорил, сам выдумал? Про кровожадную правящую клику, про диссидентство, про камеры без кондиционеров? И с чего ты взял, что он диссидент, а я на него охотник?
Голос Станкевича дрогнул, он не выдержал даже намёка на ответный удар.
— Порядочный человек не может не быть диссидентом. Он мне сам говорил, что с ним, как с историком или как с писателем в Ташкенте никто и словом обмолвиться не хотел. Там просто некому. Ещё его отец сформулировал новую концепцию узбекской истории, и она вызвала дикое негодование у местной недообразованной элиты, и это негодование продолжается и шлейфом накрывает теперь и Тимура. Его отец…
— Его отец, — перебил Слежанков, — на родине, можно сказать, реабилитирован. Уже вышли три его книги. Если бы Тимур был сейчас в Ташкенте, смог бы неплохо заработать на переводах их рукописей с русского на узбекский. Это помимо национальной премии, которая ведь тоже может достаться кому-то другому.
— Премии? — звенящим шёпотом спросил Станкевич.
— Представь себе, — продолжал говорить Семён Константинович, так же не глядя на собеседника. — Я и не думал, что ты такой идейный. Свободой и репутацией готов пожертвовать, спасая родственную душу, пропив сначала половину его интеллектуального имущества. Хватит лицедействовать, Алёша! Я не видел смысла рассказывать тебе предысторию моих поисков Худайбергенова, но если ты так ставишь вопрос, то с удовольствием расскажу, от чего ты его хочешь спасти.
Звёзды над неухоженным сквером ждали романтических стихов, но услышали вместе со Станкевичем хотя и обнадёживающую, но прозу. Слежанков поведал Алёше, что с недавних пор в Узбекистане новый, очень продвинутый министр культуры. И по проверенным данным, скорее всего, это только первая ступень его карьеры. Вполне вероятно, что наследник. Человек проевразийской формации. Ему не интересно просто делить бюджет между музеями, театрами, филармониями и так далее. Он ставит перед своим ведомством задачу наполнить новым смыслом жизнь всей страны, сконструировать новую национальную идею и, не теряя ни года, ни дня, приступить к её воплощению. Мешают исторические мифологемы. Историю Узбекистана тоже надо перепрошить. Министр всегда был поклонником малоизвестных академических работ отца Тимура. Всегда видел в них платформу для переосмысления роли Узбекистана в континентальной геополитике. Сейчас он имеет возможность их продвигать и делает это весьма активно. Уже сейчас на работы Худайбергенова-старшего ссылаются школьные учебники, уже выпущено три его книги, скоро его именем назовут новую станцию ташкентского метро. И самое интересное, почему, собственно, Слежанков разыскивает Тимура: за огромный вклад в развитие исторической науки в Узбекистане Худайбергенову-старшему присвоена национальная премия первой степени! Правда, получить её по закону может только ближайший родственник.
— Всё понятно?
