— Был бы ты помоложе, в зоне бы пришлось! Ха-ха… — Слежанков своим юмором остался доволен, но чувствовалось, что он вот-вот закипит, что злая шутка — это только начало. — Не знаю, правда, есть ли там Энгельгардты?
Ироничное замечание Семёна Константиновича Станкевичу не понравилось: ему сейчас было не до смеха. Какая-то пиявка, чёрная и холодная, пристраивалась к его сердцу, и было понятно, что избавиться от неё будет непросто. Две новости сегодня принёс он в дом своей сестры и своего друга: одна вроде бы хорошая, вторая не очень. Но не фатальная же! Подумаешь, съездит Тимур домой, или вдвоём съездят, втроём! Съездят, получат премию и вернутся.
Но почему же Алексею так хотелось молиться за них?
— И как она ребёнка записала?
— Энгельгардт Тимур Тимурович.
После того, как Слежанков узнал реальные подробности последних трёх месяцев, у него чесались кулаки. Было задето профессиональное честолюбие. Он себя сдерживал, глядел на обидчика, как на слабоумного ребёнка, существование которого осложняет жизнь всем, и думал: «Надо бы его растоптать, как таракана». «Да ладно тебе, — говорил второй Слежанков, — напугай, чтобы обосрался, и пусть живёт». Минута настала вроде бы подходящая, и Семён Константинович заговорил с каким-то великосветским, почти самодержавным акцентом:
— Что мне с тобой делать, Алёша? Неблагодарное насекомое!
Весь вселенский ужас сконцентрировался для Станкевича в этих словах.
— Три месяца потеряно. Три месяца мне из Ташкента названивали через день. Сомневались во мне азиаты, уже стали требовать возврата аванса. Ты представить себе не можешь, кому пришлось гарантии за меня давать. А ты меня просто динамил, как первокурсница. Но я-то не курсант уже. Про деньги, которые ты у меня брал, я вообще молчу.
Станкевич почувствовал, что захотел в туалет, а холодная пиявка под сердцем как бы угомонилась, отползла. По гостиничному номеру гулял сквозняк, за окнами лил осенний дождь. Алексею было бы удобнее думать, что он трясётся от холода, но это было не так, и он это знал. Во внутреннем кармане его куртки завибрировал телефон. Вибрация предательски явно передавалась руке Алексея.
— Федь, не сейчас! Попозже. Конечно. Хорошо.
— Никак Глазунов?
Алексей, совсем осунувшийся, кивнул головой.
— Насчёт Худайбергенова? Он и мне звонил недавно. Тоже про Тимура спрашивал. Он-то чего переживает?
Теперь Алексей пожал плечами.
— Возьмите себя в руки, гражданин Станкевич, — Слежанков как будто одну маску сменил на другую, что-то придумал. Лицо разгладилось, и на нём засветилась лукавая улыбочка: ведь уже сегодня всё наладится. Ещё чуть-чуть, и достигнутая цель оправдает затраченные средства. Твой друг станет, как бай, незаслуженно богатым, ты станешь шурином первого академика Узбекистана, Марина — беззаботной домохозяйкой, у Тимура-младшего в окрестностях Ташкента будет собственный бассейн. О своей роли в этом празднике жизни я умолчу и все лавры оставлю тебе. Мне достаточно обещанного заказчиком вознаграждения. И только попробуй выкинуть ещё какой-нибудь фортель…
Семён Константинович многозначительно о чём-то умолчал.
«Слава богу!» — мысленно перекрестился Алёша. Сосать под ложечкой перестало сразу, и дрожь в руках медленно, но уменьшилась. Как только страх понемногу стал отступать, к сердцу Алексея опять подползла холодная пиявка. «Без виски, — подумал Станкевич, — с ней не справиться». Он прокашлялся и обратился к Слежанкову:
— Семён Константинович, давайте промочим горло.
Тот как будто ждал и откровенно ехидно ответил:
— Лёша, я же за рулём! А ты, если хочешь, промочи. Возьми в холодильнике. Только пять капель! Через полчаса наш друг Худайбергенов возвращается с работы. Представишь меня ему и можешь допивать.
Алексей с внутренним трепетом приложился к стакану и так же, как при первом знакомстве с виски в далёком девяностом году, почувствовал среди прочих оттенков странный эффект, как будто слизистой его рта коснулась промокательная бумага. И этот вкус потащил его ещё дальше, в беззаботное школьное детство, где непонятно зачем в каждой тетрадке лежал лист промокашки, где своим феноменальным чувством времени Алёша приводил в восторг одноклассников и в неистовство учителей. Первый раз это случилось во втором классе. Буквально за мгновение до звонка он встал из-за парты Эрисмана и со словами «поверьте, я не лгу, я больше не могу» стал собирать портфель. Загробная тишина в кабинете и победное дребезжанье звонка за дверью. До самого десятого класса Станкевич повторял и повторял этот номер, и осечек не было ни разу.
— Поехали! — оторвал его от сладких воспоминаний командный голос товарища полковника.
Глоток… и пиявка и вправду снова попятилась.
