— В высшей школе КГБ со мной учились двое ташкентцев. После беловежских соглашений один сразу домой уехал, а второй остался доучиваться. Мама у него, как у Тимура, русская была. Потом принял присягу, получил гражданство РФ, служил в Екатеринбурге, сейчас живёт в Москве. Я через него вышел на того, что сразу вернулся в Узбекистан. Он там где-то в ташкентской администрации, рулит кадрами. От него кое-какие сведения о Тимуре и получил. Думаю, достоверные. Встретили его хорошо, чуть не с оркестром. Я несколько фотографий видел. Тимур на станции метро имени своего отца, Тимур возле старой девятиэтажки, в которой провёл детство, которую киевские строители построили после землетрясения, мемориальная доска об его отце на том доме. Тимур с родственниками в когда-то отобранной у него квартире. Тимур со студентами ташкентского филиала МГУ и так далее. Фоторепортажа о встрече с первым вице-премьером не видел, но встреча была. И, оказывается, он не просто однофамилец, он дальний родственник. Понимаешь?
Фёдор Ильич сначала кивнул головой, а потом сказал «нет».
— Азиаты. Какая на фиг… Извини. Какая национальная идея? Бабки — их национальная идея. Этот вероятный наследник трона подзаработать так хотел. Добился премии давно почившему троюродному деду и хотел её прикарманить. Но не учёл один момент. По их же законам (стыдно не знать своих законов) такого рода государственные бонусы передаются только ближайшим родственникам по нисходящей линии. Даже родители не смогли бы получить, только дети. Вот тогда ему Тимур и понадобился.
— Кинули?
— Естественно, но не на самое дно. Тимур, конечно, угорел от восточного гостеприимства, и, когда ему подсунули допсоглашение на реализацию национальной премии, постеснялся вникнуть, подписал. Вице-премьер все деньги перевёл в свой банк, расплатился с нами, наверное, ещё с кем-то, и платит ему теперь по триста долларов в национальной валюте в месяц. На восемдесят лет выплату растянул. Поселили Тимура в загородном особняке с охраной, с поваром, с домработницей, но без кондиционера. Сделали Тимура невыездным. Работу дали, но не ту, которой соблазняли. В университет и обратно возят на лимузине. Уважают. Он сначала брыкался, голодовку объявлял, хотел к сыну, к Марине. Всё тщетно. Говорят, хочешь, мы их в Ташкент привезём?
Фёдор Ильич был подавлен и опять забыл, что бросил курить. Припомнились ему Станкевич и те турки, которым он за пятьсот долларов слил роман о Тамерлане. «От этого родственника турки были» — понял Фёдор Ильич. Семэн продолжал чертыхаться, когда ФИГа ужалила стыдливая мысль: «А ловко мы им торганули».
— Нормальные узбеки отсюда деньги домой шлют, а Тимур Марине из Ташкента каждый месяц переводит всё до копеечки. Так вот.
Когда замёрзли, вернулись в дом. Слежанков предложил растопить печку. Ревматизм, говорит. Сам принёс дров, сам настругал щепок и зажёг огонь. Потом прикрыл дверцу печки, распрямился и спросил ещё:
— А что с тем солдатом случилось дальше?
ФИГ даже не переспрашивал, с каким.
— Окрепнув и набравшись сил, решил идти искать своих. А у зороастрийцев праздник. Ночь, полнолуние, костры, дорожка из дышащих жаром углей, молитвенные песни, смех детворы. Солдат говорит им, что должен идти. Зороастрийцы научились его понимать и, улыбаясь, закивали головами. Вот сюда, показывают ему на угли. Даже его автомат с парой патронов принесли и положили с той стороны дорожки и стали на прощание с ним обниматься. Дети развязали шнурки на ботинках, старушка принесла пиалу молока. «Откуда молоко? — думал солдат, — коров нет, коз нет, лошадей нет…» И, выпив всё до капли, снял ботинки, засучил штаны. Все притихли, и он сделал первый шаг. Можно терпеть, и сделал второй. Реально можно терпеть. Между пальцами только больно. Но не буду же я плясать перед ними. Нет, нет, я дойду. И он дошёл. Обернулся — никого, тишина, молитвенная песня и огни где-то в горах. Кое-как обулся и стал спускаться в долину. Преодолевая боль от лопнувших между пальцами волдырей, он шёл и шёл вниз до самого утра. И вот вышел на асфальтовую дорогу с хорошей разметкой. Асфальтовая дорога в Афганистане? Неслыханное чудо. Вдруг звук мотора, и он прячется в придорожных камнях. И не может поверить глазам — мимо него проезжает на мотоцикле с коляской милиционер. На коляске надпись «ГАИ».
ФИГ запнулся и глубоко вздохнул:
— Мне слов не хватает, у Тимура это было так сказочно реально. И обречённость этого солдата, хотя про неё ни слова в тексте, была очевидна…
И Семэн в сердцах швырнул окурок в ночь:
— Я, кажется, всё понял.
