– Не знаю, что ты за существо. Но ясно понимаю одно: ты лицемер, Уилки. И чужую волю ты ломать умеешь. Не знаю, что там было с Фонарщиком и Шасс-Маре, но со мной ты поработал на славу. Подбрасывал фрагменты информации, чтобы я проникся сочувствием к вашей компании… А когда Шасс-Маре пыталась предупредить, ты затащил меня в заброшенную школу, чтобы показать воронку… показать, в какой мы все грандиозной заднице вот-вот окажемся. Ага, просто замечательно. Мог бы и прямым текстом приказать ложиться на алтарь во имя спасения человечества… или отдельно взятого города. И какой человек, считающий себя порядочным и нормальным, после этого сможет отказаться? Ответственность на других ты перекладываешь мастерски.
Глаза Уилки почти погасли.
– Я позволил тебе спасти отца сегодня.
На каждом вдохе в лёгкие впивались ледяные иглы. Слёзы, кажется, мгновенно вмерзали в ресницы. Но солнечное сплетение и голову жгло так, словно внутри кипело раскалённое железо. Морган прижал руку к животу и машинально царапнул ногтями вдоль нижнего края рёбер, но боль это не облегчило.
«Ублюдок из башни… Кажется, я тебя понимаю, Лидия Люггер».
Выхода не было. Была только иллюзия, что можно отказаться, – недолгое время, но теперь он чувствовал себя связанным по рукам и ногам колючей проволокой.
– О, да, позволил, – откликнулся Морган. Горло у его сводило судорогой, и слова звучали хрипло, придушенно. Он почти ощущал чужую руку, каменной хваткой сомкнувшуюся у него на шее. – Может, затем, чтобы я сам потом его убил, когда понял, что другого выхода нет? И сломался бы, как тебе и надо. Чего ты хочешь? Чтобы я пожертвовал собой ради города, из которого сбежал мой брат? Из которого скоро и сестра уедет? Кого ты уже положил на свой алтарь? Фонарщик, Шасс-Маре, эта рыжая девчонка, Чи… Я никого не забыл?
Перед глазами промелькнуло видение – пылающий горизонт и некто высокий, прекрасный, облачённый в меха растворяется в зареве, как тень…
Тот, второй, Тёмный.
Уилки на мгновение закрыл ладонью лицо, а когда снова посмотрел прямо, то был абсолютно спокоен. Глаза вновь сияли кипящим золотом, закатным золотом.
– Значит, вот что тебе нужно, – произнёс он тихо и жутко – так, словно кто-то провёл гвоздём по ржавому столбу. – Оправдание. Как же я раньше это не понял… Повод уйти. Да, тебе трудно жить, мальчик, не знавший страха. Даже сбежать нормально не выходит. Ничего, – повысил он голос. – Я дам тебе его.
Кипящий металл в груди и в голове точно остыл в одно мгновение и покрылся белой изморозью – такой же, как на экскаваторах и грузовиках на краю площади.
– Дашь – что?
– Выбор, – улыбнулся Уилки нежно, успокоительно. – Странное слово для того, что ты желаешь, но пусть будет такое. Подойди сюда, Морган Майер.
И в то же мгновение, как сто лет назад, на пустынной дороге между Сейнт-Джеймсом и Форестом, воля исчезла. Тело отныне подчинялось чужому слову и взгляду, а он, Морган, стал всего лишь наблюдателем, по-настоящему беспомощным.
– Подойди сюда, – повторил часовщик, всё так же улыбаясь, и глаза его сияли невыносимо, и горел венец в спутанных волосах. – Подойди сюда и разуйся. Да, да, так, совсем.
Моргану захотелось заорать: «Что?!», но он не смог. А вместо этого наклонился и аккуратно распустил шнурки и разулся, затем снял носки и, скатав, положил в правый ботинок. Обледеневшая мостовая в первое мгновение обожгла, но через несколько шагов ступни онемели. Между камнями поблёскивал маленький зеленоватый осколок от бутылки; на нём осталась тягучая красная капля.
А Уилки рассмеялся вдруг – и поклонился, как на балу:
– Потанцуем, красивый человеческий мальчик? Прежде это было излюбленное развлечение на холмах. Позвать такого юного, прекрасного и заставить его плясать, пока он не забудет себя или не упадёт замертво от усталости. И те немногие, кто выживал, возвращались домой и весь остаток дней своих грезили о том, чтобы вернуться. Потанцуем, дружок? И это тебе тоже не нужно, кстати.
Пальто Моргана полетело на мостовую. Ошеломляюще холодный зимний ветер в одно мгновение пронизал кашемировый свитер, обласкал кожу. А в следующую секунду одна тёплая рука легла на талию, другая – плотно обхватила ладонь.
Уилки был совсем рядом – с улыбкой на устах, пылающий светом закатного солнца и очень злой.
