Трое для одного полностью

У края провала обнаружились ступени – старые, выщербленные. Когда Морган спустился ниже уровня пола, то верхняя их часть резко вздёрнулась, смыкаясь, и отсекла от выхода – словно люк задраился. Прежний мир исчез; осталась только темнота и тишина, а ещё – лестница под ногами, которая выравнивалась постепенно, превращаясь в дорогу, ведущую… куда?

«Значит, отсюда можно и не вернуться», – рассеянно подумал Морган, продолжая идти на ощупь. По обе стороны от пути зияли провалы, и во мраке не понять было, насколько они глубоки. Постепенно становилось холоднее; колени сгибались уже с трудом, а дорога всё не кончалась.

Настала минута, когда идти дальше он уже не смог.

Силы просто закончились. И вспомнилось как-то не ко времени, что в последний раз он ел и пил что-то в хостеле, за завтраком, в Корнуолле, больше суток назад. Губы пересохли и растрескались до крови; мышцы ослабели и застыли, как пластилин на морозе; дышать становилось тяжелее и тяжелее. В ушах появился гул, словно дорога сама летела куда-то на колоссальной скорости.

«Зачем я вообще пришёл сюда? – пронеслось в голове. – Что хотел сделать?»

Морган задавал себе вопрос, а ответа найти никак не мог. И от осознания этого становилось ещё холоднее.

…затем, чтобы спасти Кэндл?

Она не нуждалась в спасении и сама выбирала свою судьбу. И не сомневалась, в отличие от него, ни секунды.

…потому что так просил Уилки?

Нет, он давно уже ни о чём не просил. С тех самых пор, когда вывернул душу на площади. И неизвестно, кому тогда было больнее: тому, кто босиком танцевал на обжигающе холодных, острых камнях, или тому, кто, может, впервые за сто лет обнажил своё сердце.

…из-за семьи, ради Гвен и её неродившейся дочери – он теперь точно знал, что это дочь, – и Саманты, ради Этель и Годфри, так глубоко ушедшего во тьму, ради сбежавшего Дилана, ради Джина, который оставался до конца?

Нет. Им-то как раз лучше было бы оставить всё как есть. Особенно Этель – слишком многое она уже потеряла.

…потому что Кристин покусилась на город?

Близко, но не то.

…потому что Кристин покусилась на его город?

Вот оно.

Не просто город. Его город.

Моргану не досталось ни музыкального таланта, ни способностей к медицине, ни твёрдого характера Гвен, ни упрямства Саманты. Но кое-что он умел с самого начала – слушать, быть хорошим мальчиком там, где другие срывались. Поэтому ему и нравилось работать в мэрии, приходить туда каждый день и чувствовать, как каждое его слово и действие меняет жизни людей. Он умиротворял гневливых; он утешал тех, кому требовалась поддержка. Он действительно искал пути решения проблемы, касалось ли это испорченного розария сварливой старухи или записей безумного музыканта, отчаянно нуждавшегося хотя бы в одном внимательном слушателе.

В нём изначально было что-то, кроме голодной и эгоистичной тени; что-то, способное открывать запертые сердца.

Ведь даже часовщик не устоял под конец – и раскрылся, к добру или к худу.

В нём было что-то…

Что-то…

– Нет, – выдохнул Морган беззвучно; хотя губы двигались, но здешний воздух поглощал любые шумы. – Я сам был чем-то. Ключом для них. Опорой.

«Тебе надо было родиться старшим, – зазвенел в ушах голос Дилана. – Ты слишком любишь нас всех баловать. Честное слово, мне даже стыдно».

Губы растянулись в болезненной улыбке; трещинки наполнились солоноватой кровью.

Он пришёл сюда не потому, что хотел спасти кого-то особенного, а потому, что хотел стать старшим, защитником для всех них. Брать за руку на тёмной улице и доводить до порога, вместе с ними смеяться на шумной ярмарке на площади под Рождество, выбирать подарки, баловать, отгонять хищную темноту от окон, открывать запертые двери и слушать сердца, уже настолько измученные молчанием, что неспособные позвать на помощь.

И стоило осознать это, как город упал на ладонь ключом, тёплым и живым. Смертельный холод сжался до искр на кончиках ногтей. Прерывистый стук в грудной клетке умолк, и воцарилась полная тишина; а затем сердце забилось снова, громко и ясно.

Морган открыл глаза. Над ним было только небо, чёрное, глубокое, в россыпи звёзд. Белые камни развалин на ощупь казались тёплыми. Уилки сидел, сгорбившись, на арке, оставшейся на месте дверного проёма, и размеренно открывал и закрывал крышечку часов.

– Добро пожаловать, ключник, – произнёс он негромко.

Морган хмыкнул; он давно не чувствовал себя так легко и спокойно.

– Вернее будет сказать «с возвращением».

– Разве? – выгнул брови Уилки. – Тебя не узнать.

– У тебя будет целая вечность, чтобы привыкнуть.

Уилки сунул часы в карман и спрыгнул на камни, неловко спружинив ногами и слегка пошатнувшись. Затем подошёл вплотную к Моргану, вглядываясь ему в глаза, и бережно провёл ребром ладони по щеке.