Он видел, как крысы, заворожённые песней, хлынули из щелей и подвалов сплошным потоком. Чёрно-коричневый зловонный вал докатился до Мидтайна – и сгинул в жарком многоцветном пламени, а за ним поднялся второй и третий… И не было им конца, но река разгоралась только яростней.
Он видел, как в городском архиве, закрытом и опечатанном на ночь, кружит по хранилищу меж шкафов информатор, и очки болтаются у него на одной дужке, а пластинка в антикварном граммофоне без всякой системы перескакивает с одной песни на другую. И пока музыка льётся из-под иглы, тени шарахаются, прячутся по углам, корчатся и исчезают.
Он видел, как на верхнем балконе «Цезаря» хозяин-итальянец целует жену, грустную лисицу-азиатку с тремя хвостами, а позабытый кофе выкипает из турки, заливая плиту, но никому нет до него дела. Разве что теням, что панически мечутся и бегут прочь, куда угодно, лишь бы подальше.
Он видел, как старик О'Коннор вещает что-то, стоя на собственном памятнике, и страницы ветхой рукописи разлетаются на ветру. И на другом конце города ему вторит Вивиан Айленд, живой и прекрасный, как новый Аполлон, и Гвен слушает взахлёб двадцать первую главу недописанного романа, где, конечно, побеждает добро.
Он видел Ривса и Оакленда за партией в шахматы; миссис Паддлз и её окрепшую после болезни подругу; скандальных Гриди; Дебору, с изумлением и страхом взирающую на пустой реанимационный бокс; незнакомую женщину из книжного на соседней улице; мисс Ларсен, заплаканную и усталую, заснувшую с фотографией Дилана Майера под подушкой.
Он видел всё, но оставался на месте – до поры.
Когда схлынул последний вал крыс, Уилки наконец стронулся с места:
– Время. Сейчас в городе остались только генералы и одержимые. Нужно избавиться от них, а затем запечатать провалы навсегда.
Морган хотел спросить, как именно запечатать, но взглянул на свои руки – и всё понял.
– Поспешим.
Город, беззвучно поющий и утопающий в переливах света, обратился в поле битвы.
У парка Фонарщик сцепился сразу с тремя чудовищами, едва сохраняющими человеческий облик. Оторванные руки и ноги у них отрастали в мгновение ока, но великан не сдавался и упрямо закатывал их в круг света от уличного фонаря, необыкновенно яркого и тёплого, пока свёрток не перестал дёргаться и не рассеялся.
Перед мэрией Уинтер кружился в подобии жутковатого танца с долговязым нескладным мужчиной, в котором с трудом получилось опознать секретаря Годфри Майера, и один пожирал другого – вопрос был лишь в том, кто сумеет продержаться дольше.
Судя по изморози, которая покрывала всю площадь, секретарь уже проиграл, хотя и не знал об этом.
Уилки же шёл, словно ориентируясь на неслышный для других запах, безошибочно отыскивая заражённых. Некоторые из них выглядели так, словно в одну оболочку пытались запихать сразу двоих – таких ещё можно было спасти, выдернуть паразита. От других оставался один сосуд, а внутри плескалось хищное, чёрное, бессмысленное. Таких часовщик не щадил. А Морган потерял к ним последнюю жалость, когда увидел, как распухшая, с виду похожая на восковую куклу тварь кормит младенца не молоком, а вязкой тёмной дрянью. Сам себя не помня от ярости, он поднял руку и ударил наотмашь; тень лопнула с гулким хлопком, оставив лишь чёрные, быстро сохнущие пятна на стенах.
Сложнее было справляться с разломами. Они прятались по всему Форесту, большие и маленькие. Уилки брался за края – и смыкал их, а Морган прикасался ко шву и запаивал створки навсегда. Тени, словно предчувствуя поражение, рвались из воронок, позабыв о сварах.
– Брысь, брысь, – нервно бормотал часовщик, спихивая их обратно мыском ботинка. – Ненавижу слизняков, что же это такое…
Внутри школы танцев теней собралось столько, что он невольно отступил на шаг, и выражение лица у него сделалось стоическим, как у очень, очень храброй девицы, окружённой полчищами жирных, мерзких, пищащих мышей. Морган покачал головой, едва сдержав улыбку, прошёл мимо и заглянул в воронку…
…А потом позволил тем, кто полз наружу, просто увидеть то страшное, голодное, что с самого начала жило у него внутри.
Тени замерли на секунду, а затем с удвоенным энтузиазмом ринулись обратно в воронку.
– Теперь закрывай, – фыркнул он, отходя от края. – Мерзкие бяки ушли.
– Позадирай нос ещё, мальчишка, – ворчливо откликнулся Уилки, но уголки губ у него дрогнули.
Когда воронка исчезла, то школа рассыпалась в пыль за одно мгновение, и на её месте остался лишь огромный высохший пустырь.
На перекрёстке у холма часовщик приостановился и обернулся.
– Всё почти кончено. Из заражённых осталось только трое. Двое там, наверху, – указал он в сторону особняка Костнеров. – А третий…
Морган понял сразу.
– Мой отец. – Он помолчал несколько секунд, принимая решение. – Иди к Костнерам, наверх. Дома я сам справлюсь.
– Уверен?
Золотистый свет глаз Уилки померк от тщательно скрываемой тревоги.
– Да. Если у кого и есть шанс спасти его, то у меня.
– Ты можешь столкнуться с тем, что и представить себе не можешь, – тихо ответил часовщик. – Но если не сомневаешься, то иди.
