Трое для одного полностью

– Не подходи, – захрипел господин мэр, но Морган уже скользнул к нему и встал вплотную. Чувство вины перед родителем исчезло; осталось только лёгкое сожаление – не понял раньше, не распознал, не успел…

Снизу вверх смотрел жалкий, распухший человечек, у которого седых волос было больше, чем рыжих, а шея покраснела от слишком тугого воротничка.

Избавиться от него – легко, но это значило бы просто сдаться. Оставить всё как есть и тихо уйти – ещё легче, но тогда усилия часовщика и остальных оказались бы бессмысленными.

Оставался один путь.

– Прости, пап, – вздохнул Морган, закатывая рукав пальто. – Я должен попытаться, но, наверное, тебе будет больно, – добавил он и положил ладонь на лоб трясущемуся человечку. Тот успел ещё дважды спустить курок и лишь затем отключился.

Когда встречаются две тени, то большая пожирает меньшую.

То, что сидело внутри Годфри, сдалось не сразу. Оно визжало, царапалось, пыталось сбежать, но не имело достаточно сил и постепенно полностью впиталось в ладонь, словно капля воды в слишком сухую кожу. А на полу осталась оболочка, опустевшая и полуживая; кожа повисла складками… Но седые волосы на висках стремительно наливались цветом яркой меди.

Морган взял телефон и вызывал «скорую». Диктуя адрес, он бездумно оглядывал отцовский кабинет и, когда понял, чего не хватает, чуть не выронил трубку.

– Алло, алло, сэр? – заволновалась девушка на другом конце провода.

– Дом одиннадцать. Приезжайте как можно скорее, – с трудом договорил он и нажал отбой.

Большая семейная фотография десятилетней давности всё так же стояла на столе Годфри между банкой для карандашей и монитором. С неё заносчиво улыбалась Гвен, выигравшая первое своё дело; Саманта обнимала огненно-рыжего Дилана в безразмерном свитере с оленями; Этель сидела перед ними на стуле, изящно скрестив щиколотки, и её лиловое шёлковое платье цеплялось за розовый куст. А Годфри, намного более стройный, чем теперь, склонялся к её ногам, чтобы отвести колючую ветку.

И только Моргана не было. Между Самантой и Гвен висела надломленная плеть с увядшими цветами – и всё.

Трясущимися руками он набрал номер Расселов.

– Сэм на проводе, – сонно ответили в трубку.

– Это я, Морган. Только не вешай…

– Не знаю никаких Морганов, – буркнула сестра, и раздались гудки.

Гвен не признала его тоже. Но, так как была куда вежливей, осведомилась, не перепутал ли молодой человек номер…

Сердце превратилось в сплошной комок боли. Дышать стало трудно.

«Так вот что имел в виду часовщик, когда говорил о цене».

Звонить Дилану он не стал. Вместо этого спустился в гостиную, достал из верхнего ящика комода фотоальбом и торопливо пролистал его. Некоторые снимки просто-напросто пропали. Другие, где он был запечатлён с братом и сёстрами, изменились.

Так, словно не существовало никогда никакого Моргана Майера.

Он вздохнул раз, другой – и опустился на диван. Голова шла кругом.

«Ты меня не простишь, – стучало в висках. – Ты меня не простишь. Не простишь».

– Конечно, не прощу, – хрипло рассмеялся он. Бархатистая обивка дивана ткнулась в щёку и висок. Орнамент на потолке вращался против часовой стрелки, точно закручивался водоворот. Пахло чем-то странным – старым металлом или свежей кровью. За окном полыхало зарево. – Как я могу простить, если меня нет?

Один.

Теперь становилось ясно, что имел в виду Уилки, рассказывая о настоящем кошмаре. Потерять дом, всех близких разом, стать пустым местом, тенью самого себя. Лишиться всего по-настоящему…

«Это бывает даже полезно – раз в жизни лишиться всего, – шепнул на ухо голос Фелиции Монрей, женщины, родившейся больше ста лет назад. – Как переболеть свинкой в детстве».

А из гостиной накатывала волнами музыка – «Семейный ужин», яростная бессильная тоска матери, предчувствующей невосполнимую потерю, катастрофу, которая грянула только теперь. И в мелодию вплетались далёкие сирены «скорой» – финальные ноты.

– Я только посмотрю, – тихо произнёс Морган, чувствуя, что ещё немного – и грудь разорвётся от боли, слишком большой, чтобы её мог вынести обычный человек. Да и монстр – тоже. – Посмотрю на прощание.

Дверь комнаты Этель осталась приоткрытой. Не горели никакие лампы, кроме той, что стояла у пианино, но даже в этом скудном свете было ясно, какой хрупкой и маленькой стала хозяйка дома. Её пальцы так же быстро порхали по клавишам, волосы отливали холодным золотом, а кожа оставалась почти гладкой. Но что-то внутри надломилось, и огонь, что раньше горел ровно и мягко, запылал нервно, то угасая, то обжигая на расстоянии.

Горло сжалось в спазме. От неосторожного жеста дверь распахнулась, и Этель оглянулась на движение, привставая. Музыка оборвалась на жалком, потерянном аккорде.

– Это ты?

Морган замер на месте. Мать неловко поднялась и, теряя домашние туфли, подбежала к нему, обняла, уткнулась в шею, всхлипнула.

– Ты меня помнишь? – ошарашенно прошептал он.

Этель кивнула, крепко сжимая объятия.