Трое для одного полностью

– У отца. К тому же преступников так и не нашли, несмотря на все наши связи, – деревянно кивнул Морган. Шея у него затекла, словно он несколько часов кряду просидел в скрюченном положении. Но хуже физического дискомфорта было чувство, что мир вокруг начал рушиться, точнее, что он рушится уже давно, но сейчас деградация стала необратимой. – Сэм не любит отца, но он часть семьи. Как Дилан, Гвен, мама или я.

Джин выдохнул облако дыма и склонился, несильно облокачиваясь на опущенное стекло.

– Я не идеалист, – сказал он просто. В глазах отражались огоньки приборной панели – алый, жёлто-золотой, синие деления на спидометре, зеленоватый индикатор топлива… – И не считаю, что правду всегда нужно открывать миру. А ты?

– А я – Майер, – улыбнулся Морган одними губами.

– Коротко и ясно, – фыркнул Джин. – Удачи. Надеюсь, свидимся после Рождества как-нибудь в «Томато».

– Удачи и тебе.

Детектив махнул рукой и, сгорбившись, зашагал к дому. Морган поднял стекло и плавно вырулил на основную дорогу. Разнеженный метелью, город словно ластился к нему, тёрся пушистыми боками, оставляя шерсть на штанинах, и проникновенно заглядывал в глаза. В стандартных белых фонарях вдоль улицы вспыхивали разноцветные искры – зелёные, синие, малиновые, лимонно-жёлтые, оранжевые… Это было как обещание защиты.

В зеркало заднего вида Морган старался не глядеть.

Не то чтобы он боялся увидеть там сияющие равнодушным золотом глаза…

Просто чувствовал – не стоит.

…Ему снится сон.

Будто нет у него ни имени, ни памяти, ни цели; он лежит, обнажённый, в траве на склоне холма и ждёт рассвета. Небо изжелта-серое, прозрачное, тёмное к западу и едва-едва начинающее тлеть на востоке. Травы и цветы сплошь в росе, и запахи дикого луга оглушают; по стебельку овсяницы карабкается большой зелёный жук с блестящими надкрыльями, срывается – и камешком ударяет его по плечу.

Полнота чувств ошеломляет.

А потом над горизонтом показывается край солнца – слепящего, жгучего, истинно летнего.

В сон врываются звуки. Сперва всплески над рекой; птичий гомон; гудение крыльев насекомых; шелест ветвей в лесу; шорох трав… И вместе с шумом с востока наползает свет. Когда он касается босых ступней, то дрожь прошивает всё тело. Свет не просто горячий – но тяжёлый, угнетающий. Кажется, что он вдавливает тело в мягкую землю, точно каток из раскалённого гранита.

Хочется кричать, но голоса нет.

Солнечный каток проворачивается по животу – и выше, с хрустом сминая рёбра и останавливая дыхание, затем к шее… Но прежде, чем безжалостно-горячий свет выжигает глаза, кто-то накрывает их прохладной ладонью.

Морган проснулся в поту – и с ясным ощущением, что ноги у него что-то придавливает к кровати.

– Мучают кошмары?

– Только один, – хрипло выдохнул Морган, мгновенно узнавая голос. – Я думал, тебе нужно просить разрешение, чтобы войти в дом…

– Не путай меня с вампиром, – усмехнулся Уилки. Вспыхнул свет: под потолком закрутились золотистые искры. – Поднимайся. Мы идём на прогулку.

– Какого чёрта?.. – Морган сощурился и привстал на кровати. Память возвращалась быстро, захлёстывая потоком. Встреча с Джином и Сэм, затем невероятно скучный и долгий день в мэрии, странная сонливость после ужина… – Это ты отправил меня в кроватку в детское время, что ли? – грубовато поинтересовался он, пытаясь хоть немного прийти в себя.

Уилки наконец-то слез с его ног и прошёлся по комнате, то рассматривая фотографии на стене, то касаясь ногтями корешков книг на полке.

– Нет, – покачал он головой. – Просто у тебя хорошие инстинкты. Собирайся, Морган Майер. Я не стану повторять трижды.

Хотя голос Уилки оставался спокойным, даже с оттенком веселья, вдоль спины потянуло холодком.

– И куда мы отправимся? – поинтересовался Морган, скидывая одеяло. После нагретой кровати паркет казался сделанным изо льда, и пальцы на ногах рефлекторно поджимались.