После этого атмосфера за ужином действительно стала напоминать праздничную. Дилан принёс со второго этажа старинный граммофон и поставил ещё дедовскую пластинку с рождественскими гимнами. Изобилие за столом сделало бы честь даже солидному ресторану, хотя Гвен иногда и начинала ворчать, что салаты слишком острые, а в пудинге чересчур много изюма. Затем, ближе к концу, Годфри ушёл на кухню, чтобы сварить глинтвейн, и вернулся с целым котелком ароматного пряного вина, исходящего паром. Морган выпил два стакана и начал медленно уплывать. Он даже не заметил, в какой момент музыка прекратилась, Дилан перестал болтать.
– Думаю, я могу вручить вам свой подарок заранее, – произнесла Этель, глядя почему-то в пол. – Но мне нужно фортепиано.
Опираясь на локоть брата, Морган с некоторым трудом добрался до кресла в маминой комнате. Этель уже звонила по телефону. Сквозь пьяную пелену доносились лишь отдельные слова:
– …Да, да, Сэм, дорогая, я понимаю. Просто не клади трубку некоторое время. Это очень важно. Я хочу, чтобы все мы собрались, хотя бы так.
Видимо, с Самантой она договорилась, потому что телефонная трубка перекочевала поближе к фортепиано. Затем Этель села, откинула крышку, положила руки на клавиши…
Через минуту Морган был трезв как стёклышко.
Он дышал через раз, захлёбываясь в накатывающей волнами музыке – то яростной, как «Аппассионата», то нежной, как «Песня Сольвейг», то наивной, как «Детский уголок». Руки Этель то двигались с завораживающей скоростью, то почти замирали. Глаза её были закрыты с самого начала.
И в один мучительно-острый момент Морган понял: она знает.
Хотя Дилан ещё ничего не рассказал, она знает о его скором и окончательном отъезде. И ясно понимает, что Саманта уже никогда не придёт на семейный ужин – пока жив отец. И что Гвен наверняка последует за своим ещё не всемирно известным писателем в столицу, когда он закончит рукопись и поедет за вожделенным «Идолом».
«Интересно, знает ли мама обо мне? – подумал вдруг Морган, и под рёбрами закололо. – Наверное… Может, даже больше, чем я сам».
Он прикрыл глаза. Под ногами вращались иллюзорные дороги, всё быстрее и быстрее. Одна – широкий проспект, по которому сновали машины, вдоль которого шли люди, и кто-то говорил по телефону, а кто-то смеялся, кого-то бросали по смс, кому-то признавались в любви, стоя на коленях… Другая – чёрная воронка, где тьма пожирала тьму, но ничьё существование не было бессмысленным, а каждое движение направляла упрямая и безжалостная воля.
Третья тропинка была затянута серебряным туманом и уходила в никуда. Но по её обочинам росли тимьян и клевер, сплетаясь густо, как войлок, а издали доносился плеск воды и тонкий голос флейты.
– Я назвала её «Семейный ужин». – Голос Этель звучал ровно, но от этого почему-то мурашки бежали по спине. – Совершенно неподходящее название, Гвен, я согласна, дорогая моя. Может, твой возлюбленный подберёт что-то получше?
– И так хорошо, мам, – улыбнулся Морган. Часы в кармане рубашки тикали так быстро, словно пытались наверстать упущенное в парке время, и каждая секунда ощущалась чем-то неповторимым и драгоценным – как откровение с небес, как глоток воды ночью, после кошмара. – Правда, хорошо. Вон Дилан даже расплакался.
– Молчи, вредное существо, – хмыкнул брат и запрокинул голову. – У тебя тоже глаза блестят.
– Это от глинтвейна.
Морган подумал, что, наверное, он должен сказать: «Останься с нами, идиот, ну пожалуйста». Или убедить Гвен, что писателям лучше всего работать в провинции, а столицы их портят. Или уговорить Сэм, рыдающую в телефонную трубку, приехать наконец и помириться с отцом. И обязательно завести ребёнка, потому что Майеров в Форесте отчего-то становится ужасающе мало…
Но он ничего не сказал.
Этель попыталась сыграть мелодию снова, но руки у неё слишком сильно дрожали.
Сон был тягучим, как мёд. Звуки утра доносились словно издалека – или даже из другого мира.
– Да, да, конечно, заеду… Дилан, садись, я тебя ждать не буду.
На улице громко хлопнула дверца машины. Секунду спустя – другая, гораздо тише. После этого ворчание работающего мотора начало отдаляться, заскрипели ворота – и всё затихло.
Морган рискнул высунуться из-под одеяла и с трудом удержался от того, чтобы юркнуть обратно. Окно было открыто, и за ночь воздух выстыл так, что в вазе на столе замёрзла вода и нарциссы поникли. Стуча зубами и кутаясь в одеяло, он захлопнул створку и выкрутил обогреватель на максимум, затем сцапал с полки телефон и машинально пролистал список до знакомого имени. Прижимая трубку к уху плечом, влез в домашний костюм, прослушал гудки до безразличного голоса с просьбой оставить сообщение после сигнала и нажал кнопку сброса.
Кэндл не отвечала. Не то чтобы он надеялся, но всё же…
Столовая уже опустела. Кофейная машина, впрочем, работала, а на блюде под стеклянной крышкой лежали жалкие остатки пирога Мэгги Оакленд. Одна из чашек была пустой только наполовину. Морган пригубил тёплый ещё кофе и языком раскатал его по нёбу, вслушиваясь в оттенки вкуса – кардамон, перец, мускатный орех и ни грана сахара.
