Троя полностью

— Минуточку, сейчас активирую память третьего уровня. А, вот оно. «Один день Ивана Денисовича». Это советский тюремный сленг, относится к шарашке — особому научному или техническому институту с персоналом из одних заключённых, которых и окрестили зеками.[21]

— Не понимаю, — растерялся Манмут. — Не верю я, что МЗЧ с Марса, напичканные хлорофиллом, на самом деле — пленники недолговечного земного режима, отжившего своё две тысячи лет назад.

Краткая беседа заняла не более двух мгновений.

— Расскажите, откуда вы? — произнёс европеец вслух.

Ответ пришёл в виде ярких картинок: зелёные поля, лазурное небо, солнце — крупнее марсианского светила, далёкие цепи гор, млеющих в туманной дымке плотного воздуха.

— Земля? — потрясённо вымолвил Манмут.

Человечек откликнулся:

Любитель сонетов немного поразмышлял, но так и не придумал уточняющего вопроса и наконец попросту ляпнул:

— Это какая же?

МЗЧ повторил набор изображений: поля, небеса, далёкие горы, громадное солнце. Хозяин погибшего судна ощутил, что силы покидают его собеседника, да и сердцеобразный орган бился всё медленнее.

— Я убиваю его! — запаниковал европеец.

— Спроси о головах.

— Кого представляют каменные изваяния? — покорно сказал Манмут.

— Волшебник?! — передал моравек своему другу.

— Это значит «колдун, маг, чародей», — начал Орфу. — Или волхв, как те три рождественских…

— Можешь не разжёвывать! — взорвался бывший капитан подлодки, боясь растратить драгоценные секунды чужой жизни. — Слово мне известно. Только я не верю в магию, и ты тоже.

— А вот наши МЗЧ, похоже, верят. Узнай про обитателей Олимпа.

— Кто летает на колесницах и живёт на большом вулкане? — бездумно спросил Манмут, досадуя на то, что истинно нужные вопросы так и не приходят на ум.

Серия крохотных нановспышек неведомым образом опять превратилась в слова.

— А кто… — заикнулся было европеец, но слишком поздно.

Переводчик покачнулся вперёд, рухнул на палубу, и в руке моравека вместо живого сердца осталась морщинистая плёнка. МЗЧ стал съёживаться и усыхать, едва коснувшись досок. Антрацитовые глаза человечка провалились под кожу, прозрачные струйки потекли к ногам собеседника. Зелёное лицо сделалось коричневым, старчески сморщилось и вскоре утратило форму. Собратья молча унесли пожухлую оболочку.

Манмута затрясло словно в лихорадке.

— Жаль, — заметил Орфу. — Надо бы найти другого добровольца и потолковать с ним.

— Не сейчас, — выдавил ценитель сонетов между судорогами.

— «Горькое сердце, что ждёт и кусает», — процитировал иониец. — Ну, это ты должен был признать.

Маленький европеец покачал головой, спохватился и произнёс для слепого товарища:

— Нет.

— Постой, кто из нас подлинный знаток Барда, я или ты?

— Шекспир такого не писал.

— Естественно. Это Браунинг. «Калибан о Сетебосе».

— Никогда не слышал, — буркнул Манмут и, поднявшись на две ноги, побрёл к перилам.

За бортом невинно синела вода: красный песок давно уже осел на дно. «Будь я человеком, меня бы стошнило».

— Ну как же, Калибан! — чуть ли не проорал гигантский краб. — «Горькое сердце, что ждёт и кусает». Уродливое создание, полузверь, получеловек. Его мать — ведьма по имени Сикоракса — поклонялась божеству Сетебосу. Припоминаешь?