Троя полностью

Справа от греческих фаланг беспорядочно рассыпались по берегу несколько тысяч зеков — зелёных и молчаливых, как и всегда. Таинственные существа приплыли по океанским волнам на своих баржах, фелюгах и хрупких парусных судах. Зачем здесь МЗЧ, ведомо только им самим, да ещё, возможно, аватаре Просперо или неизвестному божеству Сетебосу. Ибо ни греки, ни троянцы, ни даже бессмертные боги не пытались заговорить с этими странными созданиями, безмолвно стоящими у края негромко плещущего прибоя.

Примерно в полумиле от них пылают в лучах марсианского заката распущенные паруса, и начищенные вёсла в уключинах ловят яркие блики золотого моря. Более сотни ахейских кораблей ощетинились острыми пиками, на палубах сияют щиты, пышут жаром тридцать тысяч боевых шлемов с жёлтыми, алыми, пурпурными, синими гребнями.

Меж крутыми боками судов рассекают позолоченные волны три чёрных перископа и заострённые плавники военных подлодок Пояса, управляемых моравеками.

Парой миль далее растянулась пехота моравеков — двадцать семь тысяч наземных воинов в чёрных доспехах, с лапами как у жуков, лёгкое и тяжёлое вооружение в избытке. Артиллеристские батареи роквеков, силовые и баллистические, установлены аж в пятнадцати километрах от линии фронта, стволы направлены на Олимп и несметную армию бессмертных. В небесах надо всеми ратями людей и моравеков курсирует авиация из ста шестнадцати «боевых шершней»: некоторые специально настроены на полную невидимость, другие дерзко сохранили первоначальную черноту. В космосе, если верить словам прибывших с Пояса моравеков, кружат шестьдесят пять военных кораблей, причём орбита одних лишь на волосок шире марсианской атмосферы, другие же летают в миллионах миль от Фобоса и Деймоса. Предводитель моравеков Пояса только что доложил моравеку с Европы Манмуту, а тот перевёл Ахиллесу и Гектору, о полной готовности всех видов бомб, снарядов, силовых полей и энергетических пушек на каждом из кораблей. На античных героев данный рапорт на произвёл никакого впечатления.

Неподалёку от Пелеева сына, по правую руку от Одиссея и Атридов, но чуть в стороне видны Манмут, Орфу и Томас Хокенберри, доктор филологии, облачённый в форму троянского пехотинца. Нельзя не заметить, как захватывает его всё происходящее, однако в то время, когда тысячи воинов благородного Ахилла недвижно замерли в ожидании приказа, схолиаст нервно переступает с ноги на ногу.

— Чего ты топчешься? Проблемы? — шепчет маленький робот по-английски.

— У меня какая-то дрянь в трусах ползает, — шипит Хокенберри в ответ.

И вот обе армии собраны. Последние силы — человеческие и бессмертные — подтянуты и приведены в боевой порядок. Воздух наполняет жуткая тишина. Лишь только волны медленно накатывают с шелестом на галечный пляж да марсианский бриз слабо посвистывает между скал, еле слышно проносятся по небу летучие колесницы, негромко гудят «шершни», кое-где всхрапывает конь или случайно бряцают бронзовые доспехи воина, слегка переменившего позу. Самый мощный и вездесущий звук создают десятки тысяч возбуждённых людей, которые внезапно утратили умение ровно дышать.

Великан Зевс выступает вперёд, его божественное тело с лёгкостью прорезает Эгиду, будто струи водопада.

Ахиллес шагает на ничейную землю и дерзко глядит в лицо отцу бессмертных.

— МОЖЕТ, СКАЖЕТЕ ЧТО-НИБУДЬ НАПОСЛЕДОК, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ИСТРЕБИТСЯ ВЕСЬ ВАШ РОД? — спрашивает бог будничным тоном, но столь громогласно, что слова достигают самых отдалённых концов поля брани, отчётливо раздаваясь даже на крутобоких ахейских судах.

Пелид выдерживает паузу, оборачивается на свои бесчисленные рати, устремляет взор на Олимп и несметные вражеские полчища, затем запрокидывает голову и снова глядит на исполина Кронида.

— Сдавайтесь без боя, — изрекает Ахиллес, — и мы пощадим ваших богинь. Лишние рабыни и наложницы нам не помешают.

Даэман проспал два дня и две ночи. Несколько раз он в полузабытьи позволял Аде накормить себя бульоном или Одиссею — побрить и выкупать измождённое тело, однако ни говорить, ни слушать сил у него не было. Метеоритный дождь возобновлялся и на следующий вечер, и потом ещё раз, но рёв и грохот в небесах не потревожили глубокого сна. Мужчина не пробудился, даже когда на поле, где учил Лаэртид, со скоростью в тысячи миль в час врезался небольшой космический обломок; на месте удара остался кратер пятидесяти футов в поперечнике и девяти футов глубиной, а уцелевшие северные окна особняка лишились последних стёкол.

Утром третьего дня Даэман открыл глаза. Ада сидела на краешке кровати — её собственной, как выяснилось позже. Одиссей стоял в дверном проёме, скрестив на груди руки.

— Добро пожаловать, Даэман Ухр, — негромко сказала хозяйка.

— Спасибо, Ада Ухр, — прохрипел тот; казалось, три коротких слова потребовали от него невероятных усилий. — Харман?.. Ханна?..