— Какой холодный апрель. — Он легко взял ее под руку. — И все-таки я не понимаю… Даже если у тебя что-то серьезное с этим парнем, будем считать: один — один…
— Мы не в футбол играем, — ответила Алена, словно не заметив, как он взял ее под руку.
— Да все мы во что-то играем. И ты сейчас играешь… — сказал Андрей зло и, видя, что она не хочет продолжать разговор, замолчал. Сознание того, как одинок стал он теперь, мучило его и ожесточало и против Алены, и против отца, и против всего на свете.
Они подходили к метро, но не перешли еще грохочущий в синеватой дымке проспект, когда своими зоркими глазами Андрей выхватил из-за движения машин, среди толпы, стекавшейся к круглому зданию метро, высокую фигуру Федора Полынова, в кожанке нараспашку, с таким огромным букетом алых гладиолусов, что можно было подумать, он торгует ими.
«Ах, так у них всего лишь цветочная стадия… — с облегчением и пренебрежением к Федору подумал Андрей. — И они не договаривались о свидании здесь, иначе бы Алена постаралась от меня отмотаться. Если у него такие способы поразить ее воображение, у меня не все потеряно… Есть шансы…»
Дали зеленый свет.
— Пошли! — Андрей отпустил ее локоть, но осторожно обхватил за плечи, как бы предохраняя от машин, поворачивающих направо.
Он повел ее чуть наискось, так чтобы она не сразу увидела Федора, а он не мог бы их не увидеть.
— Да, да, я все понимаю… Я понимаю, но мне так трудно будет без тебя, — как бы сами собой печально выговаривались слова. — Я хотел бы вспоминать тебя… наши отношения, вспоминать радостно.
Андрей остановился и остановил Алену, боковым зрением замечая, что Федор их видит.
— Ты разреши, я поцелую тебя. — Он быстро привлек ее к себе и нежно поцеловал в губы, ощущая одновременно и волнение от ее близости и напряженное ожидание нападения, как и пару часов назад, когда он отвернулся от отца. — Прощай, — сказал он и, оставив Алену, пошел назад через проспект на красный свет, лавируя между медленно проезжающими машинами.
Очутившись на другой стороне проспекта, у высоких пик чугунной ограды, Андрей постоял, словно испытывая свое мужество и даже желая, чтобы Федор догнал его, и примериваясь, каким приемом сбить Федора с ног, если тот полезет драться. Но никто не догнал его. И он неторопливо, не оглядываясь, пошел вдоль ограды, размышляя в такт шагам; и мысли были приятны, как отдых после пережитого, как награда победителю.
«…Ирина Сергеевна, во всяком случае, будет благодарна мне за этот острый эксперимент… Когда-нибудь расскажу. Да и Ивлева со временем поймет. Нет у нее ничего общего с этим работягой. Поймет и придет ко мне; ведь в итоге у нее — никого, кроме меня… Попрощался я с ней красиво, плохого ей ничего не сделал… Придет — прощу. Я человек добрый, милосердный. Для нашей общей жизни даже лучше, если она будет чувствовать себя передо мною виноватой… — Он представил себе униженную, вымаливающую у него прощение Ивлеву, ее заплаканные глаза, припухшие губы, робкий искоса взгляд и, с особым удовольствием, ямочки у нее под коленями, их нежную плоть. — Но если и все они — отец, Алена, Ирина Сергеев на, друзья-приятели — отвернутся от меня, ничего страшного не произойдет. Надо привыкнуть к тому, что в наше время людей, даже самых близких, обстоятельства легко превращают в прошлое, и не страдать от этого. В конце концов чем более одинок человек, тем он сильнее, потому что свободнее. А творчеству необходима свобода!..»
Они просыпались рядом уже седьмое утро. Федор первым открыл глаза и беспокойно глянул на круглые корабельные часы, подарок Чекулаева, висевшие над Алениным письменным столом, но тут же вспомнил: сегодня выходной и у часовых стрелок нет над ним власти.
Всю неделю жил Федор в каком-то особом состоянии, которое и счастьем-то трудно назвать, столько было в нем жизненной прочности.
Алена настояла, чтобы из общежития он перебрался к ним, сказала решительно: «Или будешь жить дома, или расстанемся…» Конечно, мучила его неловкость из-за отъезда Всеволода Александровича, но Алена убеждала: «Отцу так лучше. Для творчества одиночество необходимо». И тревожило то, что еще не подали заявление в загс — мало ли как могли отнестись к этому окружающие, — а она смеялась: «Предрассудки от нас не убегут. Успеется. Разве я тебе так плохая жена?..»
Действительно, когда Алена просыпалась, она шептала ему: «Спи», — а сама вставала; его же будила впритык — в шесть пятнадцать. На стуле висела свежевыглаженная, даже чуть теплая рубашка, и на столе в кухне — завтрак, и собран ему завтрак на завод с собой, правда, это был целый обед, и он пытался отнекиваться: «Заводская столовая — люкс», — но она обижалась, и приходилось брать сверток с бутербродами, и жареное мясо или котлеты, и яблоки, и кофе в термосе.
