Капитан, все так же сжав в руке окровавленную саблю, уже направлялся к лестнице. Конечно, правильнее было бы подождать, пока в дом не смогут войти остальные жандармы, — но один человек уже погиб, и ему невыносима была мысль о том, чтобы отправить другого навстречу опасности, возможно, смертельной. Он остановился у подножия лестницы и поглядел вверх. На осыпающейся штукатурке потолка плясали отблески пламени.
«Кто–то там наверху развел огонь».
Маркус помедлил, прикидывая, как действовать дальше, затем вскинул саблю и во весь дух взбежал по ступенькам, надеясь, что затаившийся стрелок — если там вообще кто–то затаился — будет застигнут врасплох и в спешке промахнется. Дощатая лестница зловеще скрипела под сапогами, но он перемахнул через последнюю ступеньку и тотчас прыгнул вбок, приземлился на корточки, уйдя с вероятной линии огня.
На втором этаже оказалась еще одна большая комната, без обстановки, если не считать трех изрядно потрепанных соломенных тюфяков. В углу над массивным чугунным котлом весело плясали блики огня. Молодой человек в потертых кожаных штанах стоял у котла и как раз бросил в огонь записную книжку в твердом переплете.
— Ни с места! — рявкнул Маркус, кидаясь к нему.
Не выказывая никаких признаков удивления, тот поднял руки и отступил. Беглый взгляд подтвердил худшие опасения Маркуса: в котле жарко пылала гора бумаг. Значит, те ублюдки внизу попросту старались выиграть время!
— Ты арестован! — Он неловко сознавал, что у жандармов наверняка есть общепринятый порядок взятия под арест, вот только сам он о нем понятия не имеет. — Руки вверх, и не вздумай наделать глупостей!
Молодой человек улыбнулся. У него было тонкое выразительное лицо с аккуратно подстриженной бородкой, но гладкими щеками. Когда он заговорил, Маркус различил в его голосе едва уловимые нотки скрипучего мурнскайского акцента.
— Ни в коем случае, — сказал молодой человек и улыбнулся чуть шире. — Рад знакомству, капитан Д’Ивуар.
Пытаясь успокоить издерганные нервы, Винтер пробовала составлять в уме список того, что выводит ее из равновесия. Толку оказалось ни на грош, но, раз начав, остановиться она уже не могла.
Первым делом и главным образом — платье (или «треклятое платье», как она мысленно его называла). С первой минуты новый наряд вызвал у нее глубочайшую неловкость, но она понадеялась, что это ненадолго и старые привычки скоро возьмут свое. С тех пор прошло два дня, и хотя Винтер уже в состоянии была пройти несколько шагов, не думая о том, что на ней надето, но стоило ей стремительно обернуться, стоило дунуть свежему ветерку — и она в панике пыталась прихлопнуть подол длинной юбки, скользнувший по ногам.
Верх был немногим лучше. Нельзя сказать, что он нарушал приличия, но короткие рукава и свободного покроя лиф внушали Винтер чувство, что она не совсем одета. Фигура ее, хоть не отличалась пышными формами, все же была безусловно женственной, и всякий раз, замечая свое отражение в какой–нибудь витрине, она подавляла настоятельную потребность прикрыться. Она почти даже с нежностью вспоминала тугую хватку нижних рубах, которые тайком ушивала, чтобы скрыть грудь. Ладно хоть шляпа есть, пускай даже это фетровая финтифлюшка с мягкими полями, а не привычное армейское кепи с жестким козырьком.
Вторым поводом для беспокойства — быть может, отчасти следствием первого — был постоянный страх, что ее вот–вот
Третья и наиболее прозаическая причина нервничать состояла в том, что она до сих пор не достигла ни малейших успехов в порученном ей деле. В самом начале она решила день просто побродить по улицам в новом наряде, постепенно свыкаясь с тем, что его придется носить. Отчего–то ей казалось, что все встречные будут пялиться, как будто по округе разнеслась сногсшибательная новость: вон идет Винтер Игернгласс в женском платье! На самом же деле никто ее и не заметил, кроме пары уличных торговцев, при виде умытой и относительно опрятной особы женского пола решивших, что у нее водится звонкая монета.
