Около полуночи появился караульный. Сообщил, что хазир перенёс суд на утро, и отпустил носильщиков. Маликой овладело отчаяние. Она не знала, что ей делать: закрыться в спальне и выплакаться или догнать носильщиков, потребовать отнести её к Самааш и убедиться, что её дом пуст. Малика винила себя за вмешательство в чужую жизнь и за бесцеремонное поведение, за гонор и несдержанность, за ненависть к Хёску и веру в Иштара.
Она до сих пор в него верила… Эта вера в братоубийцу и извращенца граничила с презрением к себе. Малика не могла понять: что за таинственная слепота не даёт ей увидеть ничтожество Иштара целиком? Какой властью он над ней обладает? Почему его вероломная и коварная натура манит её как неразгаданная тайна?
Малика уселась на ступени и закрыла глаза. Хотелось уснуть. Хотелось исчезнуть, а проснувшись, очутиться в другом месте – не в каюте корабля, не в Грасс-дэ-море, просто в другом месте.
Утром Малика не побежала к Самааш и не стала добиваться встречи с Иштаром. Сохраняя выдержку, прохаживалась по террасе, то опережая, то преследуя собственную тень. Наконец носильщики принесли паланкин, и в полдень Малика вошла в огромное серое здание, на фасаде которого застыли статуи людей с завязанными глазами. Их холодные мраморные руки сжимали клинки, ноги вдавливали в каменные плиты извивающихся аспидов.
Обстановка зала, где должен был состояться суд, выглядела довольно странно. Сбоку входной двери стояла железная клетка – для подсудимого. Посреди зала на возвышении находились обычный стул и лакированное кресло, обитое изумрудным бархатом. Кресло явно предназначалось Иштару, стул – Малике. Зал опоясывали деревянные трибуны – видимо, судьи не входили в узкий круг людей, которым разрешалось сидеть в присутствии хазира.
Такая расстановка мебели подсказывала, что главные роли в судебном процессе отводятся обвинителю и защитнику, и возможно, они сами приходят к соглашению и выносят приговор. А судьи здесь для проформы, для придания процессу законности. Следят, чтобы дебаты не перетекли в перепалку и не переросли в потасовку.
Поднявшись по приступкам, Малика присела на краешек стула и устремила взгляд на потолок, расписанный фресками, где ангелы сражались с демонами. По идее, добро должно восторжествовать, однако демоны походили на ракшадских воинов: такие же мощные, безжалостные. Один их вид ставил под сомнение победу утончённых и птицеподобных посланников светлых сил.
Конвоиры ввели Драго и заперли его в клетке. Страж – растрёпанный, помятый – не выказывал волнения и даже подмигнул Малике, а она смотрела на его руки, сжимающие прутья, и видела, как белеют костяшки пальцев.
Судьи, облачённые в балахоны из домотканного полотна, прошли за трибуны. Ответив на их приветствия, Малика внутренне подобралась: сейчас появится тот, чьё слово главнее закона.
А вот и он… прошествовал по залу – бесшумно, по-хозяйски. Легко, как ветер, взлетел на возвышение. Прошелестев полами чёрного плаща, опустился в кресло. Цитрусовые благовония, витавшие в зале, смешались с ароматом лайма, исходившим от Иштара: запахи не соответствовали ни месту, ни настроению.
Посмотрев на Драго, Иштар предъявил ему обвинение. Сообщил суду, что подсудимый в силу своей наследственности является левшой. И одним махом разнёс продуманную Маликой защиту, притом не позволив ей выступить. А Малике уже нечего было сказать: Иштар сам себе задавал вопросы, сам на них отвечал, сыпал номерами статей и складывал сроки заключения, доводя до пожизненного. Оказывается, страж одним неправильным прикосновением к деве-вестнице нанёс оскорбление трём столпам, на которых зиждется Ракшада: Богу, державе и хазиру. Кто из судей осмелится возразить?
Иштар не преминул объяснить, почему не приказал арестовать нарушителя закона сразу же после коронации: мол, не хотел омрачать путешествие по святым местам и не хотел начинать своё правление с судебного процесса. И в конце выступления заявил, что готов отказаться от обвинения, если шабира поведает о каком-либо поступке, совершённом подсудимым в интересах Ракшады. Всё, как и предполагала Малика: судьбу обвиняемых решают не судьи, а обвинитель. И не судьи здесь для проформы, а защитник.
Умолкнув, Иштар с невозмутимым видом откинулся на спинку кресла и соединил кончики пальцев – вызывающий жест и всезнающая поза. Малика встретилась с ним взглядом; внутри всё оборвалось.
– Перерыв, – сказала она.
Караульный провёл её в вестибюль, а затем в комнату, где шабира могла бы побыть одна. Вдоль стен стояли стулья с чистейшими тугими сидениями без единого признака, что на них вообще когда-то сидели. На шоколадном паркете были протоптаны белесые дорожки: из угла в угол и по кругу. Эта комната предназначалась для ожидания начала суда или его завершения. Хотя, нет. Ракшады не умеют волноваться. Да и кто станет переживать о подсудимом? В этой стране люди одиноки и всеми забыты. А значит, комнату меряют шагами не родственники нарушителей закона, а защитники и обвинители, репетируя убедительные речи.
