– Есть дворцовые правила, которые я ни за что не нарушу.
Малика уронила голову на грудь:
– И что мне делать?
– Останься.
– Не могу.
Поправив плед на коленях, Фейхель надсадно вздохнула:
– Сходи к Самааш. Это моя младшая дочь. Её мужа зовут Марош. Он важный человек. Воины должны знать, где находится его дом. Самааш приютит Галисию как гостью – это разрешено законом. А когда твоя художница одумается, мы постараемся отправить её на родину.
– А здесь она кто? Разве не гостья?
– Твоя гостья. У служанок не бывает гостей.
– А у тебя? Ты ведь не служанка.
– Я никогда не пойду против хазира. – Фейхель указала на столик. – В ящичке бумага и ручка. Подай мне, я напишу письмо.
Пока старуха писала, Малика расспрашивала её о дочери. Саизель отдали в храм Джурии в трёхлетнем возрасте, а Самааш прожила рядом с мамой до пятнадцати лет. Старуха помнила её разбитые коленки и непослушный завиток на затылке, ноготь, вросший в палец на ноге, и шрам от занозы на ягодице. Однако тысячи кубар, прошедших перед глазами матери-хранительницы, стёрли из её памяти лицо дочери.
– Тебе не всё равно, как она выглядит? – улыбнулась Фейхель, поставив на листе точку.
– А тебе всё равно?
– Мне главное знать, что она жива и здорова. Остальное неважно.
– Хочу быть уверенной, что твоё послание попадёт в руки Самааш, а не какой-то служанки.
– Ты не слышала о новом законе?
– Не слышала.
– Тебе не мешало бы обзавестись «ушами». – Фейхель посмотрела из-под густых бровей. – Ах, да… я забыла… ты же уезжаешь. А могла бы ввести в Хазирад своего легата.
Малика склонила голову к плечу:
– Легата?
– Все шабиры, воины-вестники, заседали в Хазираде. Тебя, женщину, лишили этого права. Но у тебя есть право доносить до мужчин слова Бога через верного тебе человека.
Малика сузила глаза:
– У меня есть такое право?
– То, что не запрещено законом – разрешено.
Малика вернулась в своё кресло:
– Ты хорошо разбираешься в законах.
Усмехнувшись, Фейхель сложила исписанный листик вчетверо:
– Меня всегда интересовало, чем занимается мой супруг в свободное от совокуплений время. – Протянула письмо Малике. – Спрячь в рукаве. Матерям нельзя общаться с детьми.
– Так что ты говорила о новом законе? – спросила Малика, заталкивая листок под манжету.
– Ракшадам запрещено выдавать себя за других людей, придумывать себе имена и род занятий. Наказание суровое. – Фейхель высунула язык и чикнула двумя пальцами, как ножницами.
Малика вцепилась в пуговицу на лифе платья. Иштар выполнил её просьбу! Но к Кенеш никто не пришёл с признанием: значит, лживую служанку заранее удалили из дворца. Или успели отрезать язык… Как показали последние события: машина дворцовых интриг и заговоров работает на полную мощь и убирает с пути неугодных людей.
Через час Малика стояла перед огромным белым домом. От большой чёрной двери, инкрустированной слоновой костью, её отделял двор, огороженный кованой решёткой. Со стен дома на Малику взирали каменные всадники, кони и птицы, распластавшие крылья под серебристой крышей. Вроде бы миролюбивая картина, но ещё ни разу барельефы не производили столь гнетущее впечатление. На ум пришли чьи-то слова: «В рай ведёт калитка, в ад – врата». Парадные двери походили на врата, охраняемые бездушными творениями скульптора.
Оглянувшись на воинов-носильщиков, Малика нажала на кнопку звонка. Вышедший на крыльцо слуга крикнул, что хозяина нет дома, но увидев знак шабиры на груди Малики, сошёл со ступеней и распахнул калитку. Выслушав просьбу, повёл нежданных гостей по аллее, бегущей между домом и глухим каменным забором. Обогнув угол, Малика увидела в глубине сада строение. Всё, как во дворце: кубары живут в хоромах, для жены построена отдельная будка.
Однако вблизи жилище супруги не выглядело будкой. Стены, украшенные сетчатой лепниной, были увиты ползучими растениями с нежно-розовыми цветами. Кое-где на земле лежали сорванные ветром побеги, напоминая о ночной буре. Но этот беспорядок создавал иллюзию единства здания с природой.
Малика помыла ноги в мраморной чаше в виде ракушки. Оставив слугу и воинов в саду, переступила порог дома и очутилась в просторном помещении. Сквозь витражные окна просматривались затушёванные контуры деревьев; их тени нежились на мягком ковре. В невидимые щели просачивался пересвист птиц.
Из арочного проёма появилась служанка. Исполнив перед шабирой раболепный ритуал – ползание на коленях и ощупывание её лодыжек, – сообщила, что госпожа отдыхает и не сможет выйти. Малика опешила – а где же уважение к важной гостье?
– Я подожду, – сказала она, и присев за столик, открыла лакированную коробку.
То, что находилось внутри, отвлекло от беспокойных мыслей. Малика крутила в руках маленькие картонные пластинки с различными выемками, пытаясь сложить рисунок. По небольшому собранному фрагменту уже было понятно, что перед ней натюрморт: вот часть яблока, это виноградина, а это ножка вазы.
