Девонька меня подзывает и кулак между прутьев просовывает. «Возьми, — говорит. — Это тебе за труды. Люби его крепко». И мне на ладонь колечко. Смотрю накольцо и думаю: «Вот же болван!» Я писал уже, что она в одной рубашке поступила. А я и не стал её обыскивать. Прятать-то негде. Ни трусов, ни носков. Девка молодая, красивая. В полуобмороке. Представил, как я её лапаю, и не стал.
Короче, я ребёночка, как цыплёнка, за пазуху заткнул, колечко в карман спрятал. Постовому сказал: «Схожу за сменной одеждой. Её рубашка в крови, завоняется. Продыху не будет».
Прибежал домой, поднял жену. Говорю, мол, так и так, вышел воздухом подышать, а тут младенец на скамейке. Говорю: хочешь, оставим. Оформим найдёныша. Хочешь, в приют отнесу. Жена сразу охи-ахи. Сразу к груди его приложила. А я спрятал колечко, схватил старое платье и бегом назад.
Утром сдали дежурство. Не успели переодеться, кричат: «Оба к начальнику тюрьмы!» Стоим мы с напарником в кабинете, а сердце в паху стучит. Этот олух, сопляк, купил труп и не глянул. А мы не глядя труп узнице. А она не глядя на тюфяк положила и всю ночь прорыдала. А утром пришёл врач. А в документе графа: особые приметы. Ну он и захотел мальчика дотошно осмотреть. Осмотрел. А вместо писюна щёлка. Чёрт! Щёлка! Ну как так? Родился мальчик, а умерладевочка. Тут и постовой пришёл. Тот, который на выходе дежурил. Говорит, обавыходили, оба приходили.
И мой напарник делает шаг вперёд…
Ты не представляешь, что я чувствовал. Не представляешь. Напарника на допрос повели, меня часок промурыжили, потом отпустили. Прибегаю домой, и не знаю, что делать. Думаю, сдаст сейчас меня напарник. И меня, и жену, и сыночка моегоненаглядного, всех загребут. И не отмажешься, когда в люльке их двое.
Достал колечко. Дорогое, хотя в камнях я не разбираюсь. Камни красивые, зелёные. Может, изумруд, не знаю. Продел в колечко шнурок, надел ребёночку нашею. Пусть продаст кто-то другой, малышу что-то купит. Взял ребёночка и, покажена на кухне крутилась, выбежал из дома. А оставить негде. Кругом толпы, хоть иутро раннее. Праздник Лая, будь он неладный. Я только к чьему-то крылечку, обязательно кто-то идёт. И собаки бегают. Чёртовы дворняжки. Съедят же, думаю, съедят, а у него и плакать-то силёнок нету.
И тут мне показалось, что шагает за мной кто-то. Я на рынок. Людей валом, стражей, защитников толпы. Не меня ли ищут? Струсил я. Струсил. Знай, твой братссыкло! Пятый десяток, а в заднице до сих пор бздо играет.
Подбежал к тележке. На тележке корзинки с крышками и рыбой воняет. Трусь возле тележки, по сторонам зыркаю. А потом раз, и ребёночка в корзину. Говнюк я бесхребетный.
Пришёл домой, жена в истерике. Кулаками меня бьёт: «Куда ребёночка дел?» Говорю: «Понёс зарегистрировать, а его забрали. Сказали, мамка нашлась». Женауспокоилась. Даже обрадовалась. А я от окна к окну. Всё жду, когда же за мной придут. День жду, два жду, три жду.
Ладно, думаю, сейчас приду на дежурство, и там меня сграбастают. Прихожу, а у меня новый напарник. Спрашиваю: «Где старый?» «Уволился», — отвечают. Я после дежурства к нему. Квартира закрыта. Хозяин говорит: «Пять дней его не видел. Ещё неделю подожду и сдам квартиру».
Вот уж месяц прошёл, от напарника ни слуху ни духу. И только сегодня я понял: онсебя за ребёночка отдал, а я ребёночка профукал».
Лилиан замешкался, перекладывая страницы.
С рядов донеслось: « У Зервана был сын?» — «Как же узнать, куда он делся?» — «Никак. Сто лет прошло».
— Продолжаю, — произнёс Лилиан.
«Я не знаю, как мы живём. Жена целыми днями по лесу бродит, сынишку ищет. А я не могу. Пять лет прошло. Сил нет надеяться. Не мы одни. Не мы первые. И похоже, не мы последние. Сегодня листовку принесли. Вам разносили, нет? Пишут, что все мальчики родились в один год. Может, бред, но я думаю, что это сынаузницы разыскивают. Думаю, она была права, когда говорила, что её ребёночкаубьют. Теперь убивают наших детей. И рассказать некому. Расскажу — жена однаостанется. И ведь не успокоятся, пока всех не истребят.
Не верю, что это по приказу из дворца делается. Не может наш благодетель свой же народ травить. Что-то подсказывает мне, что в этом замешан начальник тюрьмы, этот зверь лютый. Началось-то всё с моего напарника. Теперь хоть бериверёвку и в петлю лезь, да жену жалко».
Молния прорезала душный воздух. Облака, нанизанные на вершины Лай и Дара, набухли, посерели. Ветер донёс запах прибитой дождём пыли.
Лилиан глянул в небо. Переложил лист.
— Это что получается? — прозвучал чей-то голос. — Твой родственник клим?
— Да, — кивнул Лилиан. — И я клим. Наполовину. Моя мать из Бойварда.
Со всех сторон полетело: «А детей-то не моруны воровали». — «Знать бы кто этозатеял». — «Да тут и так ясно, по чьей указке». — «А вы всё на морун свалили». — «Придурки». — «А какого чёрта они со своим проклятием влезли? Климы побесились бы и успокоились». — «Ты сука!» — «Если бы мой народ вырезали как скотину, я бы проклял всех на свете».
