— Следующее, чем займётся комиссия по установлению истины, будет история проморун, — проговорил Адэр. — Кто, как и под чьим руководством истребил за семь лет древний народ. А насчёт проклятия… Благодаря проклятию выжили три сотни. Триста человек из пятисот тысяч.
Адэр поднялся с трона, приблизился к краю террасы:
— В этом зале двести пятьдесят тысяч зрителей. Встаньте! Посмотрите! Добавьте ещё один такой зал. Вот сколько погибло морун, их детей и мужей. А теперь представьте землю, политую не дождями, а залитую кровью, засеянную не семенами, а костями. И вы хотели, чтобы такая земля цвела и плодоносила? Будь у меня сила слова, как у покойной жрицы, я бы приходил на каждый суд и проклинал. Я бы проклинал за каждого искалеченного ребёнка, за каждую изнасилованную женщину, за каждого убитого грассита. Потому что это мой народ. Вы — мой народ!
Опустился на малахитовое сиденье:
— Продолжай, Лилиан.
— Это последнее письмо, — сказал Лилиан и уткнулся в исписанный лист.
«Сегодня она впервые не спросила о нём. Я прошёлся перед решёткой. Потопал сапогами, постучал дубинкой по прутьям. Заглянул в лаз.
Она умерла. Я сам закрыл ей глаза, сам вытащил из одиночки, сам отнёс в мертвецкую, а когда вышел… стало тошно, хоть волком вой. И я подумал, что я могу для неё сделать? Я должен что-то сделать, пока её тело здесь, а душа летаетрядом.
Она каждый день спрашивала о нём, и когда я говорил, что он в порядке, улыбалась, хотя он обрёк её на страдания. Она заслужила, чтобы он пришёл хотя бы посмотреть, кто она. Чтобы простил её за предательство или измену. Не знаю, что она совершила. Не верю я в её измену.
Видела бы ты, как светились её глаза, когда я говорил, что он здоров. Когда, сидя на корточках, я рассказывал шёпотом всё, что читал о нём в газетах. Видела бы ты, сколько в этих глазах было любви и гордости. Тринадцать лет она смотрела с любовью и гордостью, слушая про него.
Я обманывал её двенадцать лет. Говорил, что воспитываю её сына. А как-тосказал, что он вылитый отец. Она испугалась, затряслась, как в лихорадке. Я рассмеялся. Сказал, что я пошутил. Сказал, что её сын похож на неё… И всякий раз я просовывал руку промеж прутьев, а она целовала. Это она просила. Я спервапротивился, даже злился, а потом понял. Она в этом нуждается. Она благодариламеня, как отца её ребёнка.
Тринадцать лет я был единственным человеком, кто говорил с ней.
Мне плохо. Словно умерла моя дочь. Я ведь бежал на работу из-за неё. Под рубахой проносил хлеб. Пронёс бы пироги, но по запаху догадаются. И яблоки бы пронёс, и мясо. Но в спёртом воздухе любой запах стоит сутками. И пахнет толькобаландой. И хлеб приносил чёрствый, чтобы не пах. Теперь некому носить.
Я написал записку, мол, в подземелье умерла узница. Заплатил его служанке, моей хорошей знакомой, чтобы она подсунула ему записку. Я даже придумал, что скажу ему, когда он придёт. А он всё не шёл.
Утром у меня заканчивалось дежурство, и я боялся, что я уйду, а он придёт без меня. На всякий случай вызвался добровольцем на вынос трупов. Утром начнётся выгрузка, а пока их выносят, я буду ждать. Трупов за три дня скопилось много. К нам последний год привозили всякую шваль: воров, убийц. В местной тюрьме не хватает тюремщиков. Мор выкосил полгорода. И к нам привозят всех. У нас многопомещений, они спят на полу вповалку.
Он пришёл. Ночью. Я сперва его не узнал. Потом дал ему керосиновую лампу иближе увидел, что это он, просто очень-очень уставший. Я хотел провести помертвецкой, указать, где она лежит. Я ведь до последнего не верил, что онизнакомы. Он оттолкнул меня и пошёл вперёд. А потом… потом он лёг рядом с ней. И мы вышли. У меня в голове была каша.
Потом он приказал отвести его в архив. Мой напарник дал ему её личное дело, атам две бумажки: приказ о заключении и свидетельство о смерти девочки.
Я смотрел на него. Видел, как он стареет на глазах, и понимал, что должен сказать ему правду, но мы были не одни. Охранители, стражи. Я спросил: можно с вамипоговорить? Он не услышал. Я пошёл за ним до выхода из подземелья. Я шёл испрашивал… Не знаю, сколько раз я спрашивал: можно с вами поговорить? Он не слышал, а потом напарник оттащил меня в сторону.
Он вернулся. Наверное, скоро. Не знаю, я не смотрел на часы. В мертвецкую меня не пустили. Там он был с двумя охранителями и своим летописцем. Вышел в плаще, широком, до пола. И меня опять к нему не пустили. И я решил, что напишу ему записку.
Утром подогнали подводы. Приятели начали вытаскивать трупы, все подряд, а я побежал к ней. Хотел вынести её сам. Чтобы в телеге не забросали трупами, не переломали ей кости. И в яму хотел положить её сверху, чтобы потом выкопать иперезахоронить. Я виноват перед ней, и чувство вины гложет меня сильнее, чемгоре.
Её не было. Он забрал её. Забрал! Ты не представляешь, что я почувствовал. Я чуть не умер от горя. Почему я не поверил ей и не написал ему тринадцать летназад?! Я ведь мог спасти их сына, законного наследника короны, а я бросил его, идаже не знаю, жив ли он. Вряд ли. Слишком много исчезло мальчиков.
