Облезлая пятиэтажная общага номер три оказалось тем самым гнездом порока. В здании имелся парадный вход, через который к друзьям-студентам ходили гости, оставив вахтёрше студенческий или паспорт. Однако, выйти назад нужно было до двадцати двух часов, и желающие хорошенько покутить использовали чёрный ход, всегда открытый. Правда, он находился практически за спиной вахтёрши, поэтому старались ходить тихо и выдыхали уже на втором этаже, доставая из курток водку и коньяк. Благодаря чёрному ходу, каждый вечер по общежитию слонялись неизвестные в кожаных куртках и спортивных штанах. Некоторые секции на этажах не были освещены, и иногда ночью, проходя мимо этих тёмных углов, я слышал доносившиеся оттуда возню, ласковый шёпот и постанывание; то же творилось и в кабинках душа, когда включали тёплую воду.
Я решил противопоставить себя скользкому похотливому миру, поэтому носил чёрный костюм даже в общежитии, подписав миру иллюзий смертный приговор. Девчонки в несвежих байковых халатах шарахались от меня в тёмных коридорах, когда я шёл в туалет с рулоном туалетной бумаги, в пиджаке и при галстуке.
Меня поселили на четвёртом этаже в комнату-тройку к двум моим однокурсникам. Сергей немного сутулился, носил металлические очки, перемотанные изолентой, говорил тихо, но смеялся звонко и заразительно, сразу показал мне районный литературный сборник со своим стихотворением, представившись так: «Я — деревенский поэт, пока неизвестный». Вечером Сергей доставал засаленные карты с изображение голых женщин, выбирал одну карту и говорил: «Вот с этой подругой я бы сегодня залёг!»
Тревогу и оцепенение вызывал у меня второй сосед, Тимур. Он без смущения показывал всем, кто заходил на чай, альбомы с аляповатыми тропическими пальмами на обложке. Там хранились летние снимки, сделанные в Лисьей бухте. На фотографиях — сам Тимур, похожий на древнего бога, его спортивные друзья и изящные подруги: все совершенно голые, вымазавшиеся голубой глиной, или килом. Они позировали на камеру, не пытаясь прикрыться; на одном из снимков у Тимура были глиняные рожки и флейта Пана. Я понимал, что все эти люди ведут свободную половую жизнь и, скорее всего, не верят в Бога, а, значит, сгорят в аду. Как они могут быть такими беспечными!
Кроме того, Тимур очень любил включать на своём магнитофоне музыку неприятного человека, который пел так, как будто выплёвывал с презрением слова; с обложки кассеты чумазый певец смотрел с ненавистью, скрестив руки, и напоминал Демона Поверженного с картины Врубеля. Тимур ласково называл певца «Костя». Как только альбом заканчивался, я сразу включал кассету обожаемого мной Эдварда Грига. Сергей с удовольствием слушал Грига со мной — такая музыка ему нравилась.
Но настоящую оторопь вызывали у меня ребята с отделения украинской филологии. Они держались одной компанией и чувствовали себя в общежитии, как дома. Каждый воскресный вечер, когда один из них приезжал от родителей и привозил тушёное мясо, гречку, солёные огурцы и самогон, хлопцы устраивали пир, а потом ходили толпой по всем этажам, исполняя хором под баян хит Агаты Кристи:
А ночью по лесу идёт Сатана
И собирает свежие души.
Новую кровь получила зима
И тебя она получит, и тебя она получит!
Среди них выделялся изгой по фамилии Воронец. В его комнате совершенно не было вещей, потому что у бедняги постоянно всё крали, вплоть до зубной пасты. Поэтому парень держал вещи у сестры, жившей в другой комнате. Впрочем, один предмет постоянно лежал на пустом столе студента — Новый Завет, бесплатное издание от Гедеоновых братьев, и на эту книгу никто не покушался. Воронец всё свободное время просиживал рядом с вахтёршей за стойкой — там никто не смел напасть, отпустить леща или посмеяться, а престарелая вахтёрша, похожая на старуху Шапокляк, жалела и подкармливала парня. Нам с Воронцом хватило двух минут разговора, чтоб начать испытывать друг к другу неприязнь, посчитав собеседника сектантом.
Но в мерзком общежитии, источавшем распущенность, жила удивительная девушка с моего курса, которая была не такой, как все. Рита выглядела как закарпатская мавка — пепельно-чёрные волосы заплетала в тяжёлую косу, носила длинные платья и кофточки с национальной украинской вышивкой, глядела печально, как будто ежеминутно переживала за мир, лежащий во зле. Мы быстро подружились и каждый день возвращались с лекций вместе, обсуждая высокое. Я долго не решался сказать ей о самом сокровенном — о Шамбале, о Ментальном мире, о грядущей Эпохе Огня. Но когда однажды на тенистой аллейке, соединявшей филфак и главный корпус универа, я открыл секрет, Рита не удивилась.
— Когда я тебя увидела впервые, подумала про себя: «Молодой человек, герой Достоевского». Ты выглядишь как спешившийся всадник из Откровения Иоанна Богослова, одним взглядом обличающий пороки мира. Я никогда ещё не встречала человека столь цельного и восхищаюсь твоей внутренней силой. Теперь, когда я знаю точно, что ты идёшь путём Ученичества, мне приятно знать, что такие люди есть на Земле.
