Приближались последние выходные марта, настолько тёплые, что расцвели все деревья на площади в центре села; постамент Ильича, растрескавшийся от времени, но выкрашенный свежей серебрянкой, покрывали белые лепестки. Я поджидал Дашу у памятника и курил, присев на бордюр. Солнце только взошло, осветив крышу сельсовета и верхушки елей, и лучи постепенно подбирались к огромной ушастой сове, дремавшей в кроне туи — совы много лет подряд жили на ветках хвойных деревьев, окружавших Ильича, на них никто не обращал внимание. Накануне я предложил девушке однодневный поход на Чатыр-Даг, она согласилась, и потому было очень волнительно — мы ещё ни разу не выезжали на природу вдвоём. Между тем, солнечный зайчик скользнул по голове совы, та вздрогнула, взмахнула крыльями и пропала, и в этот момент на дорожку вышла Даша — в синих джинсах и в светлой пайте, с рюкзачком за спиной. Мы забрались в маршрутную Газель и доехали до вокзала, где пересели в троллейбус номер 51 «Симферополь — Алушта». Начали подъём с Ангарского перевала — сначала шли через ещё голый буковый лес, мимо Кутузовского озера, на дальнем берегу которого горел костёр и женщина в вязаном свитере приветливо махала нам руками; потом вышли по каменистой тропинке на вершину Ангар-Бурун, с которой открылось громадное нижнее плато, испещрённое карстовыми воронками. Когда мы поднимались по сыпучим острым камням, я взял Дашу за руку, и девушка посмотрела на меня с улыбкой. Я рассказывал ей про горы, называя диковинные татарские топонимы. Прямо перед нами высились Демерджи-яйлы, Северная и Южная. За ними, на востоке — бескрайняя Караби, а немного правее виднелся в дымке мыс Меганом, похожий на хрестоматийного удава, проглотившего слона. На юге — Алушта. На западе, частично скрытый от нас вершиной Эклизи-Бурун, находился Крымский природный заповедник: могучая Бабуган-яйла манила ещё не растаявшим снегом. На севере — Симферополь, из которого мы тайно сбежали: двадцатипятилетний учитель и семнадцатилетняя ученица. Постояв над Холодным кулуаром, по вертикальной тропке которого отчаянно ползли вверх пятеро туристов, мы начали спускаться на нижнее плато, и, войдя в его можжевеловое море, свернули с тропинки в огромную карстовую воронку, заросшую буками. Здесь нам никто не мог помешать — туристы держались тропы, опасаясь провалиться в карстовые щели, которые попадались здесь на каждом шагу. Я достал из рюкзака бутылку черного Мускателя и две железные кружки, бутерброды с колбасой и сыром, плитку шоколада Свiточ и мандарины. У Даши обнаружился запечённый подчерёвок с чесноком, пластиковая коробка с варёной картошкой, обжаренной с луком, солёные огурцы и малиновый пирог. Я бросил куртку на листву, и мы сели на тёплую землю обедать, слегка соприкасаясь плечами. С девушками я обычно не робел, но в этот раз мне не хотелось испортить возвышенную красоту момента. Поэтому Даша чувствовала себя в полной безопасности и после обеда начала резвиться, бросая в меня сухие листья. Я швырнул охапку листьев в ответ, девушка закинула листья мне за шиворот, и мы, смеясь, покатились по листве на дно воронки; скоро Даша вся, от волос до кроссовок, была в сухих буковых листьях. Я наслаждался её раскрасневшимися щёчками, видом задравшейся пайты, открывшей мне узкую талию, и секундными прикосновениями горячих ладоней. Но всё равно прижать девушку к себе, поцеловать её я не мог — это казалось мне кощунством. Я не мог представить, что снимаю с неё одежду: Даша словно светилась посреди сумрачного холодного леса.
Между тем, уже вечерело — по склону воронки гулял холодный ветерок, стало зябко, и я поспешил разжечь костёр. Мы сели у огня, я открыл пачку американских сигарет и закурил. Дым табака смешивался с запахом горящих буковых веток. Даша начала заплетать мои длинные волосы в косички, было щекотно и приятно, волосы пахли дымом. Мы согрелись, выпили ещё вина и никак не могли уйти, хотя почти стемнело. Наконец, пересилив себя, я залил костёр, мы собрали вещи и вернулись на тропу.
