— Глеб, не приму ничьей воли над собой, даже его воли. Меня несколько лет ломали сто-рухи, управляли разумом, пытались заставить меня жить так, как хотят они. Пусть после смерти Бог, если он есть, судит. А я буду честным, буду жить так, как сам хочу. Я отвечу за свои поступки, пусть они кривые и дурные, понимаешь? И я не хочу отравлять свои дни страхом ада, страхом кары, страхом нарушить его волю.
— Может, именно так сейчас и проявляется его воля?
— Эй, это уже софистика пошла. Давай лучше выпьем!
Мы допили вино и перешли к коньяку. Пили прямо из горлышка, не закусывая.
— Глеб, я хочу выкинуть весь сор и хлам. Старые вещи, привычки, всё то, что делает из меня обывателя. Я не могу больше оставаться в этой школе, она меня душит. Скажи, если я завтра напишу заявление — это правильно?
— Вадик, я думаю, так надо поступить.
— Ну тогда в этом костре мы сегодня будем жечь прошлое. Я начну со своих черновиков. Пусть останутся лишь те стихи, что стали песнями, остальные — в огонь!
Я сбегал во времянку за двумя пухлыми тетрадями, на которых был изображён звездочёт, приподнимающий полог миров, и сжёг их. В костёр полетела поруганная «Машенька», какие-то грамоты и календари. Когда все вещи были собраны, я вынес во двор сумку и гитару.
— Может, ты хочешь как-то отомстить этой твари? — сказал Глеб. — У тебя в очках сейчас играет такой яркий блик от пламени, ты похож на пиромана. Давай сожжём времянку?
— Господи, Глеб, ты же христианин. Нет, конечно. Пойдём лучше за пивом.
Я зашёл в кабинет директора перед торжественной линейкой и молча положил на стол заявление. Во рту было очень сухо, меня немного мутило, хотелось минералки. Директор прочитала и подняла на меня глаза.
— Вадим Викторович, очень жаль. А заявление вам нужно переписать, добавив следующую формулировку: «Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с переездом в другой город на постоянное место жительства». И после линейки, когда соберёте ваших детей на итоговый урок, скажите им, что уходите. Я не буду вас нагружать приёмкой экзаменов, послезавтра заберёте документы, расчёт — и ступайте себе в новую жизнь.
Директор понимала, что увольнение учителя, который хорошо проявил себя при аттестации, вызовет вопросы районо. А формулировка «переезд на постоянное место жительства» снимала все вопросы. Я молча переписал заявление и вышел на линейку. Одиннадцатый класс стоял у порога школы, рядом с трибуной. Краем глаза я видел, что Даша смотрит в мою сторону, но мне не хотелось встречаться с ней взглядом. Был ветреный день, и флаг шумно хлопал, пытались сорваться в небо причёски и белые банты. Что-то говорили в дрянной кашляющий микрофон, потом старшеклассники танцевали вальс, и Даша прошла в танце совсем рядом, вальсируя с высоким юношей из её класса. После линейки все пошли по классным комнатам, и мои шестиклассники быстро расселись, ожидая начало короткого урока, на котором не будет проверки правил и домашнего задания.
— Ребята, мои любимые ученики. У нас сегодня итоговый урок. Поговорим о том, чему вы научились за этот год и что вам предстоит в следующем. Но сначала я хочу прочитать вам своё любимое стихотворение. Его изучают в старшей школе, и может так получиться, что в одиннадцатом классе вам будет преподавать литературу кто-то другой. А я хочу, чтобы вы услышали эти стихи от меня.
— Вадим Викторович, — начала Алиса возмущённо, даже не подняв руку, — не говорите так! Мы с вами будем до выпуска, пообещайте сейчас же!
Я обвёл взглядом притихший класс. Одиннадцать мальчиков и семь девочек. Библиотека в шкафу у дальней стены. Картина «Пушкин в селе Михайловском». За окном — ласковая, манящая тень платанов. На пригорке стоит дом, и моя ученица Маша, девятиклассница, постоянно прогуливающая уроки, покрывает белилами каменный забор. Она уже измазала в краске и лосины, и клетчатую рубашку.
Я сделал шаг от окна к доске и начал читать Гумилёва наизусть, глядя на свежий венок из одуванчиков в руках Алисы.
Шёл я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей тёмной, крылатой,
Он заблудился в бездне времён…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Всё, что произошло потом, было как будто не со мной. Дети плакали, узнав о заявлении на увольнение, потом их родители пытались меня отговорить. Через день я получил трудовую книжку и расчёт. Очнулся уже на автовокзале. Все мои вещи поместились в чёрную сумку, рядом лежала гитара в чехле. Автобус на Севастополь всё не приезжал. Две симпатичные девчонки, смеясь, курили у Mersedes-Sprinter, который отправлялся до посёлка Форос. На точно таком же автобусе шесть лет назад я ехал в летний лагерь после нескольких дней на мысе Мартьян, проведённых с Маричкой и Пелагеей, и искрящееся за окном море манило, обещая летнее приключение.
