— Paul, what about my second work-time?
— Oh, Vadim, this is your free time, — улыбнулся Пол и подмигнул Тоне, — Аnd your free time too!
Мы переглянулись.
Невероятно — после обеда мы оба свободны, до самого вечера. Спасибо, Пол!
Десять минут на то, чтобы забежать в домик, — и вот мы вышли за калитку, направляясь на дикий пляж. На Тоне короткое белое платье в синий горошек и коричневые кожаные сандалии. Мы находим камень, с которого легко спуститься в воду.
— Эй, Тоня, тут же никого нет — зачем ты надеваешь купальник?
— Вадик, ну одно дело ночью, но днём… Я стесняюсь. Прыгай со мной!
Я прыгнул солдатиком — сразу за камнем начиналась глубина, и окатил Тоню снопом брызг.
— А тебе понравилось это ощущение — купаться без ничего?
— Да, это очень приятно. Но вдруг кто увидит?
— Ты ведь уже зашла в воду — и никто не сможет подглядеть. Ты не против, если я его сейчас с тебя сниму?
— Хорошо, снимай, но не убирай далеко — я потом надену.
Я снял в воде с Тони синий купальник и с размаху закинул его на хилый приморский кустик.
— Ну вот что ты сделал? Она посмотрела укоризненно. И кто мы с тобой после этого?
— Нудисты.
— Нудииисты, — протяжно сказала она и улыбнулась.
Мы долго плескались в чистой воде, ныряли до дна — нужно было обязательно вынырнуть с камнем или водорослями, чтобы доказать, что достал до дна. Потом я выбрался на камень и вытащил за руку девушку. Тоня стояла на камне, нагая, и не прикрывалась, по её телу стекали струйки воды. А я стоял и любовался. Потом мы легли на горячий камень и наблюдали за маленькими облачками, которые показывались из-за горы Спящий Рыцарь.
— Вадик, я так мало знаю тебя. Давай поиграем в игру. Ты будешь спрашивать меня о себе, своих привычках — а я попробую ответить. Или угадать. А ты честно-честно скажешь, угадала или нет!
— Давай. Моя любимая рок-группа?
— ДДТ?
— Очень хорошая группа. Но самая любимая, всё-таки — Алиса. И дело не только в песнях: Костя Кинчев — такой же ренегат, как и я. Только он сейчас совершает путь от нигилизма к вере, а я иду в обратном направлении. Мой любимый цвет?
— Синий?
— Зелёный.
— Конечно, зелёный! Я же подумала сначала про зелёный. Ладно. Давай ещё!
— Мой любимый поэт?
— Это уже сложнее! Ты читай стихи, а я угадаю.
Я помолчал, потом прочёл стихотворение — спокойно, почти не интонируя:
Не спят, не помнят, не торгуют.
Над чёрным городом, как стон,
Стоит, терзая ночь глухую,
Торжественный пасхальный звон.
Над человеческим созданьем,
Которое он в землю вбил,
Над смрадом, смертью и страданьем
Трезвонят до потери сил. .
Над мировою чепухою;
Над всем, чему нельзя помочь;
Звонят над шубкой меховою,
В которой ты была в ту ночь.
— Я знаю, кто написал эти стихи, — Тоня открыла глаза, — это Александр Блок. Мы в школе проходили поэму «Двенадцать» про революцию. Я тогда не понимала, почему тонкий, ранимый Блок мог быть за красных.
— Он только сначала был за красных. А потом всё понял.
— Это значит, что, если бы сейчас случилась революция, ты был бы за белых, — она серьёзно посмотрела на меня.
Я кивнул.
— Представила, что мы с тобой на набережной в Севастополе — стоим и смотрим, как на рейде дымятся трубы кораблей генерала Врангеля. И мы с тобой думаем — сесть на корабль или остаться? Как думаешь, ты бы мог эмигрировать?
— Думаю, я бы остался.
— И нас бы расстреляли, — она разгладила мои волосы. Потом перевернулась на спину и лежала молча.
— Тоня, какой мой любимый напиток?
— Это вино! Ты его постоянно пьёшь, и даже меня научил.
— Обожаю вино. Но нет, жду другие версии!
— Может, виски?
— Думаю, виски — это прекрасная штука. Но я ещё его не пробовал. Тот напиток, о котором я говорю — это чай из суданской розы. Каркаде.
— Каркаде? — Тоня удивлённо посмотрела на меня, — Странно, я никогда не пила кракаде! Да, я буду называть его Кракаде!
— Почему же?
— Теперь, когда ты будешь пить свой суданский чай, будешь всегда вспоминать меня и этот пляж. Потому что только я называла этот чай так: кра-ка-де!
— Я не хочу так.
— Ты не хочешь меня вспоминать?
— Не хочу. Давай по-другому. Мы будем вместе с тобой пить чай каждое утро. В квартире с большой светлой кухней. И обязательно, чтоб окна на восток.
— Договорились, — улыбнулась Тоня.
Мы стоим над перевалом Шайтан-Мердвень, держась за руки. За нашей спиной лесок, в нём Пол рассказывает про Ирландию группе скаутов, которая пошла с нами на день в горы: сейчас привал. Мы с Тоней смотрим на белую змею дороги, которая ползёт под перевалом, на грозовое небо, на далёкие домики санатория. Как будто не лето теперь, а сентябрь, и Тоня осталась со мной в Крыму, и мы ушли в поход с палаткой.
— Расскажи мне про это место, — тихо говорит она, — я слышала, что здесь из Гурзуфа в Бахчисарай проходил Пушкин.
— О да, Александр Сергеевич тут бывал. Хотя, как по мне, этот перевал ну очень неудобный. Пушкин писал, что они не могли здесь ехать на лошадях и шли, держась за их хвосты.
— Он, наверное, чувствовал себя счастливым в этих местах?
— Угадала. Это была ссылка, которая исцелила его душу. Тут, в Гурзуфе, Пушкин влюбился.
