— Твари мрака, — бросила я. — А ты кого ждал, служитель? Дев прекрасных?
Твари, и правда, жуткие были: хвостатые, рогатые, трехголовые, еще и смрад от них такой, что глаза режет. Мои, звериные, привычные, а вот человеческим на тьму живую смотреть тяжело. Как я и ожидала, твари на требуху и кровушку заговоренные накинулись, и я вздохнула: значит, низшие. Высшие умнее будут, на дармовщину не бросаются. Сразу на людей.
Нажрались потрохов и стали в покойных оборачиваться. Тот, что к нам ближе был, перекинулся в тетку: платье в цветочек мелкий, нос картошкой, тонкие губы поджаты недовольно. Убираться твари не собирались. Конечно, можно было подождать, пока накуражатся, и на заре дверь закрыть, но они с каждой ночью все сильнее, могут и приманки оставить или в людей подселиться. Замучаюсь потом искать. Так что биться придется…
— А вот и теща явилась, — усмехнулась я и, прицелившись, спустила болт. Прямо в лоб попала, так что тварь свалилась обратно в раскрытую могилу. И тут началось… За соляным кругом и ножами мрак нас не видел, но чуяли твари! Взвыли, бросились со всех сторон. Кто зверем темным, кто человеком, кто наполовину… болты я израсходовала, а они все лезут и лезут, воют, рычат, скрипят и ухают. Я тоже закричала, завыла, да только на погосте силу мне не взять — слишком близко дверь в преисподнюю, затянуть может, как в воронку.
Ильмир за спиной стоял. Что делал, не видела, не до него было, только слышала, как клинок его поет, а сам служитель молитвы бормочет.
— Пригнись! — крикнула я. Присел сразу, не спрашивая, так что тьма, каркая, мимо пронеслась. Додумались низшие, стали в тварей крылатых оборачиваться, поняли, что по земле к нам не подобраться. Руки устали, вся земля вокруг слизью покрылась, а твари все прут и прут, не заканчиваются. А выходить из круга придется, потому что дверь закрыть надо. За низшими могут и те, что пострашнее вылезти. Что-то их в этот мир тянет, да так, что и сладу нет!
Я вздохнула и за ножи шагнула.
— Ты куда? — заорал служитель.
Не отвечая, пригнувшись, бросилась к холмику, что сейчас был словно рана гнойная в земле. Упала на колени, руки положила. Тварь за моей спиной упала, и я глянула через плечо. Молодец служитель, умеет клинок в руках держать. Но не до размышлений о его мастерстве сейчас, успеть бы…
У моего лица щелкнул клюв, сверкнули глаза кровавые. На плече черные когти следы оставили, как пропахали. Я вскинулась, ударила тварь клюкой. Сила древесная пригвоздила низшего, обездвижила. Глянула мельком на служителя — щека разодрана, сутана в прорехах, у ног гора тварей растет, но держится Ильмир.
А в глубине дыры гудит что-то… А это значит, если прямо сейчас не закрыть, худо нам всем будет. Я оскалилась, завыла, закаталась по земле, как блаженная. И ударила ладонями так, что содрогнулась земля. Силой отдачи меня чуть в яму не затянуло, как от сквозняка бывает, когда дверью сильно хлопнешь. Не знаю, как удержалась. Но переход закрыла! Твари еле уползти успели — им без двери в нашем мире оставаться не хочется, знают, что добью.
И сразу так тихо стало, благостно. Звезды такие спокойные, месяц в облаках покачивается, осины шепчутся… Я легла, голову на холмик положила, глаза закрыла. Силу свою отдала, лишь каплю оставила, нужно еще кое-что сделать. Встала с трудом, шатаясь, до своих ножей добрела. Служитель стоял, озираясь, кровь с лица утирал.
— Все уже, — буркнула я. — Закрылась дверь. Больше не выползут.
Воткнула ножи крестом в землю, там, где дорожки кладбищенские пересекаются, поднялась. Смотрю — идет. Неторопливо так, хоть и озирается боязливо. И хочет сбежать, да не может, раз ведьма позвала. Кафтан на нем хороший, синий, сапоги с носами загнутыми, шляпа с пером, прямо франт городской!
— Я тебя предупреждала? — спрашиваю его.
— Не губи, матушка! Сами они, сами! Только сказали, где яички прикопать! Не я это! — залепетал мужик. А потом понял, что на этот раз не поможет, руки вскинул. Знаний в нем было — капля, а злой дури — океан.
Я ножом ладонь разрезала, на мужика капли стряхнула, так что он завыл, закричал. Раной ладонь к земле приложила, между ножами.
— Привязываю тебя, Прислава, к земле кладбищенской, словом и кровью ведьминскими. Наказ тебе: беречь и охранять, дверь держать закрытой, каждую ночь службу нести, пока не отпущу, или пока долг не уплатишь.
И выдернула ножи разом. Мужик захрипел и в землю ушел, так что одежда пустая в грязь упала. А я села, уткнулась лицом в колени. Только отдохнуть мне не дали, подскочил служитель, тряхнул меня.
— Ты что сделала, ведьма? Ты же человека погубила!
