Порой мне хотелось остаться так, в теле зверя или птицы, потеряться в простом и понятном разуме, забыть себя… Но в чаще стояла береза, роняла золотые листья, и конечно, я всегда возвращалась.
Только в этот раз возвращение было тяжелым, болезненным. Потому что кто-то тряс меня за плечи, дышал в лицо, теребил! А даже раздельно всегда есть связь души с телом. Вот и сейчас даже сова закричала, заухала, почувствовав то же, что и я: боль. Выскальзывала я из птицы грубо, даже не извинилась, не поблагодарила, понеслась по бледнеющему лунному лучу, влилась в свое тело…
Ильмир в меня чуть ли не носом утыкался и, кажется, к губам моим примерялся. И платье на груди мне расстегнул. Мокрое, кстати… платье.
— Пошел вон! — рявкнула я так, что он отшатнулся и еле на ногах устоял. Я приподнялась, осмотрелась. Волосы и платье мокрые, рядом кувшин пустой валяется, Саяна каркает, как оглашенная, Тенька рычит, служитель стоит, хмурится.
— Ты белены с поганками объелся? — завопила я. — Да я тебя сейчас…
— Я думал, ты умерла, ведьма, — Ильмир сел на лавку тяжело, уставился на свои руки, сжатые в кулаки.
Я села, потрясла головой, с которой капала вода. Да уж…
— Души в твоем теле не было, — протянул служитель, подняв голову. — Я почувствовал. Пустая совсем стала, как шелуха ореховая, без ядрышка.
— Так у ведьм ведь и так души нет, служитель! Разве твой бог не это говорит? — я фыркнула и пошла в закуток переодеваться.
— Не знаю… — чуть слышно пробормотал он. — Я уже не знаю… Ничего не понимаю…
Отвечать я не стала, надела новый балахон, который сшила недавно, и пошла завтракать. Все равно ночь закончилась, а пойманная совой мышь осталась в утробе птицы. Я же была голодна. Ну а потом по своим делам отправилась.
Несколько дней прошли — промелькнули. Служителя я почти не видела, только замечала, что лачуга моя вид почти приличный приняла. Крышу Ильмир подлатал, стены утеплил, дыры законопатил. Каждый день я ему работы все больше поручала, а он все равно успевал! Уж я и пиявок велела собирать, и репей колючий, и яйцо птицы клют мне добыть, что на верхушке сосны живет, а ему хоть бы что! Пиявок мне целое ведро приволок, колючек мешок, и грозная птица с ним не сладила! Обиделась только на меня. Вечерами, дела мужские переделав, служитель стал в лес уходить, куда и зачем — я не спрашивала. Хотела разок полюбопытничать, проследить, да сама себе по носу длинному и щелкнула за глупость… Делать больше нечего, как за прихвостнем светлого бога следить!
Березонька моя облетела, уронила золотые листочки на землю. Но сухих ветвей почти не было, и от того пело мое ведьминское сердце. Зимушка шла на мягких лапах, подкрадывалась неслышно, обносила лес белой пылью, словно сахаром. И как-то вечером почуяла я, что со дня на день войдет она уже полноправной хозяйкой, устелет землю снежным покровом. Самое время уже…
Но стихия меня сейчас не так волновала, как светоч небесный…
— Ты помнишь уговор? — спросила я служителя накануне. Он вскинул на меня синие глаза. Вообще, за время жизни у ведьмы Ильмир поздоровел в руках и теле от работы, но осунулся лицом и с каждым днем становился все мрачнее. Между бровями залегла хмурая складка, и у рта горькие морщины. Говорил служитель редко и даже свои молитвы уже почти не читал. Видимо, что-то нем происходило, тяжелое, мучительное… И тень Шайтаса я за ним часто видела, так что уже почти и не надеялась, что однажды Ильмир просто уйдет из моего леса, пойдет своей дорогой и забудет про Омут. Не уйдет, упрямый попался.
— Как же мне забыть? — не поворачивая головы, откликнулся мужчина. — Помню, ведьма…
— Полнолуние завтра. С самого утра уйдешь из леса и до новой зари ни шагу в его сторону не сделаешь. Понял меня?
Он кивнул молча, ссутулился на лавке. Хлесса моя к служке привыкла так, что подошла, голову ему на колени положила, чтобы за ухом погладил. Он почесал рассеянно, словно пса домашнего, даже не посмотрев на клыки. Тоже привык уже… И как-то грустно мне стало от этого.
А утром, когда я проснулась, служителя в сторожке уже не было.
До вечера я перебирала свои травки, варила настойки впрок, корешки сушила. Даже и забыла о луне, опомнилась, лишь когда первый луч в окошко скользнул, да я щуриться устала в наступившей темноте. Достала новую свечу, зажгла и замерла. Улыбнулась… Подняла ладони к лицу: светлые, тонкие, с розовыми ноготками, а не когтями звериными. Человеческие.
Тенька подошла, меня обнюхала опасливо, но признала. Да и привыкла уже за столько лет, что раз в луну хозяйка облик меняет. И сидеть бы мне в лачуге, тенью занавесившись, но надо на скалы сходить, набрать воды, в которую полная луна смотрелась, на себя любовалась. Так что я балахон свой скинула, вытянула из подпола припрятанные штаны и новый зимний кожух, взамен драного, шапку натянула, повесила на спину мешок со склянкой и пошла.
