Я головой потрясла, отвела со лба мокрые пряди, вздохнула глубоко. Оказалось, что стою почти у заводи, рядом коряга торчит, черными склизкими сучками вспарывает водную гладь. И мелко, по пояс всего — вот уж навел Шайтас морок, ведь почудилось, что глубже пропасти озерцо…
Ильмир меня к себе прижал, и весь страх прошел, как и не было.
— Испугалась! — пискнула я, затихнув в его руках. И прислушиваясь настороженно. Но Шайтаса я рядом не чуяла, как ни старалась. Снова посмотрела на служителя и, не сдержавшись, захохотала. Да и как не смеяться, если светлые волосы зеленцой отливать стали, бурые водоросли— как шапка на голове, а на плече головастик примостился! Он тоже хмыкнул, меня разглядывая, а я смутилась. Да уж верно, и у меня вид не лучше — кикимора болотная!
Ильмир руку поднял, снял с моих волос желтую кувшинку, что возле уха повисла, тронул теплыми пальцами, стирая с моего лба грязь.
— Ну вот, был я чудищем лесным, а стал — озерным, — улыбнулся Ильмир и задумался. Но из рук меня так и не выпустил. — Вот же странность. Помню про лесное чудище и себя, с лицом опухшим, а где то было — не знаю. И на вас, Вересенья, порой смотрю, и чудится разное…
— Что чудится? — затаила я дыхание.
— Что держать вас в объятиях — самое правильное в моей жизни, — прошептал он. — Не понимаю…
Ливень стих, и тучки, мною притянутые, расползлись лениво в разные стороны, обнажили круглолицую луну. Она глянула сверху ласково, рассыпала в воздухе серебряную пыльцу. Мы снова рассмеялись, не в силах отвести друг от друга глаз, и разом вспыхнули травяные и озерные светлячки, зажглись множеством крошечных звездочек, зелеными огоньками расцветили заводь и камыш, то угасая, то снова вспыхивая.
— Красиво как… — прошептал Ильмир восхищенно.
— Огоньки проснулись — цветение папоротника предвещают, — вздохнула я.
— Скорее бы, после срединой ночи раскроется вереск, и нежить до осени успокоится, а то неладно в этих краях, и мне тревожно. — Служитель тряхнул головой, отгоняя злые мысли и улыбнулся мне. — Пойдете со мной на праздник? Через костер прыгать?
Я хотела спросить, а как же Велена, но не стала. Не тот человек служитель, чтобы за спиной у невесты что-то делать — раз меня зовет, значит, сам все решит и с княжной объяснится. От радости сердце запело соловьем, зазвенело весенней капелью.
— Помните, говорил, что буду прощение просить?
Я кивнула.
— Так вот, лучше за несколько поцелуев сразу!
И снова к моим губам прижался, нежно, ласково, лишь на миг, а потом подхватил решительно и понес на берег.
— Давайте выбираться отсюда, а то вы совсем замерзнете. — Он вышел из воды, осторожно поставил меня на землю, осмотрелся. — Возвращаться нужно, ночь к заре клонится. Я вас провожу и прошу: не ходите больше одна по лесу, я за вас тревожиться буду.
Я хмыкнула, но кивнула. Саяна покосилась на нас с ветки, сверкнула желтым глазом. Морок с нее спал, и ворона снова стала собой.
К моему дому пошли в обход, вдоль молодых сосенок и зарослей бодяка, что охраняли подступы к лесу. Ильмир, не глядя, взял мою ладонь, сжал крепко. Я опустила лицо, чувствуя, как алеют щеки. От моей радости за спиной розовел тысячелистник и пламенел горицвет, расстилалась ковром душица, желтела льнянка, источая пряный запах. Где-то за озером прокричал первый петух, и скользнули по земле робкие лучи солнца. И птицы запели разом, радуясь уходу темноты и новому летнему дню.
У забора Ильмир остановился, прижал мои ладони к губам, а я снова смутилась.
— Грязные ведь…
Он рассмеялся, поцеловал нежно каждый пальчик, поднял голову, всматриваясь в мое лицо.
— Хорошо мне с вами, Вересенья. Так хорошо, что даже страшно… И я почти рад, что нежить проснулась. А у вас глаза голубые, — удивился он, — и косы… рыжие.
— А у вас тина в волосах, как у лешего!
Я затаила дыхание, всматриваясь в синеву его глаз. Вот уж они точно красивые! Не насмотреться. Ильмир хмыкнул.
— Вы правы, негоже в таком виде признания делать. Отдохните хоть немного, после увидимся, — он помолчал. — И ничего не бойтесь. Обещаете?
— А я и не боюсь.
Он снова мне ладонь поцеловал и ушел, а я вздохнула. Слукавила. Боюсь, конечно. Скоро срединная ночь наступит, будет народ Летнюю Деву чествовать, богатыми дарами задабривать. И в ту же ночь заалеет в лесу папоротников цвет — за буреломом, в самой чаще, у мшистого болота. И до того момента должен Ильмир имя мое произнести, вспомнить меня.
Не Вересенью, а Шаиссу, ведьму из северного леса.
День пролетел ласточкой, хоть Ильмира я больше не увидела — уехал он в Ивушки. Но все дела в руках спорились, а сердце пело. Даже Белава мою радость приметила, шутить о скорой свадебке начала да имя жениха выведывать. Но я лишь улыбалась. Велена смотрела хмуро и с ней я старалась не встречаться, благо в поместье места много, а забот еще больше.
