Я вскинула голову и расправила плечи, в упор глядя на темную фигуру.
— Ты свое наказание за дело получил! За издевательства надо мной и сестренкой, за честь поруганную! А я свой долг сполна отдала, так что убирайся лучше подобру, князь!
— Так кто супруга-то? — всплеснула пухлыми руками непонятливая Белава. — Жена князя, говорят, злой ведьмой была, а это ж Вересенья наша! Княжны экономка! При чем здесь она?
И замолчала, во все глаза на меня уставившись. И все смотрели, да так, что мне попятиться захотелось. Но я лишь голову выше подняла.
— Так она же ведьма и есть! Гляньте, как красоту на лик навела! Пришла к нам серой мышью, а сейчас смотрите — красавица! — ахнула длинноносая девушка из вышивальщиц. — Колдовка проклятая!
— Супружника своего в могилу, а сама по чужим женихам…
— Развратница…
— Камнями бы ее…
Я лишь вздохнула горько да отвернулась. Князь улыбался торжествующе, а на Ильмира я боялась глаза поднять. Лишь повела ладонью, снимая ленту, что наши руки связывала и отступила. Но служитель смотрел на моего супружника.
— Где дети, нежить? Куда ты их спрятал? Твоих это рук дело?
Князь захохотал.
— Глупый служитель, все надеешься очистить свет от скверны? А дальше своего носа и не видишь. Вот же, проклятая ведьма рядом стоит, что ж ты медлишь? Взгляни на нее: косы распустила, платье расстегнула, на щеках румянец! Тебя, дурака, заманивает! А детей она сама и сожрала, чтобы красоту свою напитать молодой силой.
— Неправда! — отшатнулась я. Толпа снова забурлила. Теперь на меня смотрели с ужасом и отвращением, а на темную фигуру князя почти с жалостью. И на Ильмира с насмешкой. И эти взгляды меня сильнее всего ранили, хоть служитель и бровью не повел.
— Зачем же мне врать? — оскалился князь. — Я из-за грани пришел, чтобы правду рассказать, глаза людям открыть. Нет сил на творимое зло смотреть. Мне не верите — своих пращуров послушайте!
За его спиной появились смутные тени. Неясные и расплывчатые, они стояли за гранью тьмы, не ступая на освещенный круг.
— Батюшка! — тоненько взвизгнула длинноносая, спешно осеняя голову священным полусолнцем. — Ты ж помер!
— Помер, доченька, — глухо отозвалась одна тень. — Уж десяток годков как сгинул. Да негоже тебе возле ведьмы жить, предупредить пришел! Душа за тебя и за гранью болит!
Люди заволновались, подались вперед, вглядываясь во тьму. И со всех сторон понеслись выкрики и шепотки, испуганные и изумленные.
— Матушка, родненькая…
— Аганька, сестричка, неужто ты?
— Свояк, и ты здесь? Все пришли!
Тени отзывались на имена, но не двигались, лишь на меня указывали:
— Ведьма, ведьма! Предупредить пришли… уберечь!
— Стойте! — рявкнул Ильмир, когда кто-то из людей за круг света полез. Повел горящим синими искрами клинком. — А ну назад! Морок это все!
— Почему же морок, служитель? — усмехнулся князь. — И к тебе гости пришли.
Из-за теней выступили три фигуры: один седовласый старик в рясе, второй парень — одногодка Ильмира, а третий совсем недолеток, не старше Таира.
— Своим братьям по Обители поверишь, служитель? — сверкнул мутными глазами князь. — Они-то врать не приучены! Расскажите, кто ваш дом до тла ведьминским огнем спалил, желая покуражиться да крики умирающих послушать? Кто это был? Кто хотел извести всех служителей, чтобы свои ведьминские дела без помех творить?
Три руки указали на меня.
— Это неправда! — я попятилась. — Я даже не знаю, где ваша Обитель находилась! Я ничего об этом не знаю!
— Ведьма, ведьма! Во всем виновата ведьма!
— Она супруга прокляла!
— Она на детей наших болезни насылает!
— Она в полях с демоном тешится, чтобы зерно пустым уродилось! У коровы молоко ворует, у девок — красоту, у мужей — силу… Ведьма!
Князь захохотал, глядя, как сжимают люди кулаки. У иных уже и вилы в руках появились. Тени уже стояли по всей границе небольшого круга света, и холода все больше становилось. Двери открывались, двери за грань, но ничего я поделать не могла. На свету злобились люди, во тьме поджидала нежить.
— Бей ведьму! — выкрикнул патлатый мужичок, и чья-то рука кинула первый камень. Я зажмурилась, но булыжник ударил в грудь не меня — Ильмира, что закрыл собой. И тут же рядом встала Белава. Ее полное лицо побагровело и пылало таким гневом, что люди попятились, отхлынули.
