В 1965 г. мы ехали в Западную Монголию в Алтан-Тээли к местонахождению костей носорогов. На ночь остановились в сухой местности на покрытых травой холмах. Расстелив спальные мешки, мы улеглись на них, но укрываться не стали, поскольку были измучены дневным зноем, да и вечер стоял жаркий. И тут-то на нас налетели тучи комаров. Они набросились внезапно, вмиг одежда, руки, лицо, шея покрылись сплошной копошащейся массой. Они не кусали, а грызли, раздирали тело. А мы, вместо того чтобы бежать, залезли в мешки, застегнув их на молнии, и накрыли лица. Это был самый плохой выход из положения. Никто не отважился высунуть носа наружу, хотя жара была невыносимая. Прошло минут двадцать, пока я управился с насекомыми, забравшимися в мешок. Моя кожа, покрытая кровавой кашицей, горела, словно ее облили кислотой. Когда же, полузадохнувшийся, я улегся неподвижно, почти не дыша, то услышал грозное, громкое, как тарахтенье моторного велосипеда, жужжание комариной тучи, повисшей над моей постелью. Оно не смолкало до рассвета. Агрессивные, кровожадные, обезумевшие от голода, остервенелые комары готовы были сожрать меня немедленно. Далеко за полночь я немного задремал, но меня тотчас разбудила резкая боль: передовой отряд разбойников порвался через какую-то щель в укрытие. Я задыхался, обливаясь потом. Вокруг раздавались стопы. Утром, когда солнечные лучи осветили спальные мешки и температура внутри наших убежищ поднялась еще выше, мы едва живые лежали в таких мокрых мешках, будто их тянули из воды. На рассвете комары улетели. Жужжание стихло. Эрдэнибулган звал на помощь. Лицо его распухло и походило на дыню, глаза исчезли.
Немного придя в себя, я попытался установить, откуда прилетели комары. Трудно было понять, где они водились — ведь вокруг ни ручейка, ни озера. Я направился по волнистым холмам к месту, по которому, как мне показалось, недавно прошел пожар. Я увидел серую, словно засыпанную толстым слоем пепла, землю. Этот слой и составляли комары. Они сотнями покрывали траву, пригибая ее к земле; сидели друг на друге, образуя толстый ковер. Теперь я чувствовал себя сильнее комаров. Солнце стояло уже высоко, его яркие лучи пригвоздили насекомых к земле. Я пнул ногой кучу и увидел, что они, не в силах взлететь, опадали, как хлопья пепла.
Вся эта вылазка на запад была похожа на путешествие в нереальный мир. Мы искали Цагаан-Нуур (Белое озеро); судя по карте, оно было где-то близко. Я вышел из машины и углубился в толщину тумана, окутавшего пустыню. Ветер колдовски шумел над головой, а под ногами волнами светлой пыли плыла земля. Я ступал словно по тучам, как бы парил над землей, в пространстве без форм и контуров. Лишь солнечные лучи то и дело обгоняли меня, прочерчивая светлые полосы. В какой-то момент туман под ногами сгустился и превратился в жидкость. Не останавливаясь, я снял ботинки и по щиколотки погрузился в бархатистую гладь. Молочно-белая жидкость дрожала и колебалась, как бы в конвульсиях, пытаясь отделиться от мглы. Я брел все дальше, сам не зная зачем, увязая сначала по икры, потом по колено, затерянный в озере, не разбирая сторон света, не зная, где берег, какой величины озеро.
Поднимаясь на возвышенность между двумя скалистыми стенами, мы увидели табун полудиких лошадей. «Стар» вползал на гору полдня, и вместе с ним испуганные шумом мотора бежали лошади. Длинная вереница кобылиц и жеребцов с развевающимися гривами сопровождала нас в течение нескольких часов. Она змеей вползала на холмы, то опережая машину, то отставая от нее. Иногда лошади останавливались как вкопанные, всматриваясь в нас налитыми кровью глазами, раздували ноздри и вновь все разом пускались вскачь. Табун был похож на многоногого дракона, опутанного гривами и хвостами. Они не знали усталости, ноги их были словно тугие пружины. Бег давно потерял для них смысл и продолжался без цели, просто ради движения. Они роняли клочья пены, спины их лоснились, из-под копыт летели комья дерна.
Утром Пэолэ ждал нас возле юрты Будэ. Взяв курс на Ширэгин-Гашун, мы двигались вверх, к перевалу между массивами Нэмэгэту и Сэврэй.
