Василий обвёл взглядом всех сидевших за столом, хотя едва ли ожидал от них совета, хотя бы кивком или знаком, и тяжело вздохнув, пошёл к шкафу доставать и лежащий там сверху старый чёрный запыленный футляр. Как только он это сделал, Крейтон тут же подскочил к нему и осторожно отнял скрипку, после чего, посмотрев на неё с умилением, сдул аккуратно пыль и проверил струны, после чего положил её себе на плечо, зажимая пальцами струны.
— А сейчас прозвучит незнакомая вам композиция, автор которой будет никому из вас неизвестен. И исполняться она должна не на скрипке, а просто на похожем на неё инструменте, так что слушайте, больше вы этого в своей жизни не услышите, — обратился он к гостям, которые в большинстве своём с интересом смотрели на него, ожидая что будет дальше.
И Крейтон заиграл. Благоговейно закрыв глаза, он стал водить по струнам смычком, постоянно меняя темп и постоянно перестраиваясь пальцами, прижимавшими струны. Музыка поначалу была медленная, потом всё убыстрялась и убыстрялась, пока не превратилась во что-то жуткое и столь весёлое, что только чертям в аду было отплясывать под это вокруг кипящих котлов. Но все слушали, все были заворожены, с удивлением подтягивались, обступая кругом Мессеира, словно не обращавшего на них никакого внимания, и позади всех стоял Семелесов с недопитым стаканом в руках, улыбаясь самой глупой и самой злобной из своих улыбок. А вот Кистенёву вдруг стало дурно, он смотрел на Крейтона, боясь отвести взгляд, и медленно пятился, положил куда-то футляр, не особо заботясь о нём, желая лишь освободить руку, как вдруг Мессеир выделив его из круга людей, посмотрел Василию в глаза, взглядом абсолютно трезвого человека, и улыбнулся.
Кистенёв почувствовал, что его сейчас вырвет, он бросился из комнаты и влетел в ванную, на автомате заперев дверь за собой. Мельком из зеркала на него взглянуло собственное испуганное лицо, пока он не наклонился над раковиной. Однако ничего не произошло, Кистенёв засунул два пальца в рот и попытался проблеваться через силу, но тут же понял бессмысленность этой идеи и, умывшись, сел на край стоявшей рядом ванны.
Ему показалось, что в комнате душно, и он снял майку, после чего вновь посмотрел на себя в зеркало. Теперь ему стало холодно, но эта прохлада только радовала. В голове вдруг пронеслись события вчерашнего дня, и только теперь Кистенёв осознал в полной мере, сколь жуткими они были. Он снова очутился в том проходе между гаражами, и вновь машинально поднял пистолет и выстрелил в того парня стоявшего над лежащим пришельцем, даже не надеясь попасть. Однако теперь всё представало в несколько ином свете, и внутри какой-то голос постоянно озвучивал одну мысль: «Я убил человека». Но благо рассудок ещё твёрдо осознавал что существо, в которое он стрелял, не было человеком, и не просто заслуживало смерти, а было мертво уже десятки лет.
Кистенёв не помнил, сколько он так сидел и как долго не слышал, что кто-то колотит в дверь, пока этот стук не заставил его прийти в себя. Из-за стенки послышался голос Семелесова, музыки больше не было слышно, зато из гостиной доносились какие-то голоса.
— Вася, открывай, чёрт побери, пока тебе всю хату не разнесли.
После этих слов Кистенёв наконец-то открыл дверь, обнаружив за ней возбуждённого Семелесова.
— Что происходит?
— Они там драться собрались.
— Что?
Кистенёв схватил майку и, выходя из ванной, стал натягивать её, пока Алексей обрисовывал ему ситуацию.
— Когда Крейтон играть закончил, кто-то зааплодировал, кто-то начал спрашивать, кто-то что-то сказал, я не понял что, но наш общий друг очень сильно разозлился, а там слово за слово, этот ещё мамку крейтоновскую помянул, так что сам понимаешь.
В гостиной, собрав на себе взгляды всех гостей, стояли друг напротив друга Мессеир Крейтон и Николай Шестунов, старый знакомый Кистенёва, полтора года назад окончивший техникум. Боясь подходить к Мессеиру, Василий подскочил к его противнику, задерживая, схватил его, быстро проговорил шёпотом:
— Блин, Колян, не лезь к нему, он тебя ушатает реально, он дерётся, как не знаю кто, он покалечить может, ты не понимаешь…
— Сдурел что ли?
С этими словами он оттолкнул Кистенёва к остальным «зрителям», а сам двинулся навстречу Крейтону, успев ещё кому-то ответить негромко: «Успокойся, не буду я его сильно, так чтоб не выпендривался».
— Ну, давай, бей, ты же у нас крутой, давай, — произнёс Колян, зазывающе разведя руки.
— Лучше уж ты.
— Ну ладно раз сам попросил.
