За кружкой пива заводились знакомства с посетителями пивной, говорили о событиях дня, о театре (как — то спорили о постановке в Художественном Театре «Братьев Карамазовых», кто — то из студентов парадоксально доказывал, что играя барона Тузенбаха в «Трех сестрах», Качалов в звучание речи барона ввел. карамазовщину[105]). В пивной самые разнообразные посетители — студенты, пролетарии, которые в наши пивные ходили, быть может, вовсе не для того, чтобы судачить с нами о балканской войне, а для встреч с товарищами по делам борьбы с царской властью, какие — то скромные московские клерки, порою старые выпивохи в стиле Мармеладова (конечно, они не были такими Марме- ладовыми на самом деле, а это мы глядели на них сквозь «магический кристалл» литературы).
Иногда затевался общий волнующий разговор и неизменно, конечно, ругали и правительство и царя. Может быть и вероятнее всего в пивной посиживали и «шпики», но мы болтуны — студенты, да еще болтающие нередко о таких скучнейших с точки зрения шпиков вещах, как драмы Ибсена «Гедда Габлер», цитирующие ибсеновского же Пера Гюнта и Бранда — вряд ли их заинтересовывали.
Во многих пивных бывал телефон, так и вещала вывеска «Пивная. Телефон». В иных пивных в специальных рамках — палках — «к услугам посетителей» — немало было газет, журналов. Читали мы там «литературную страничку» петербургской газеты, газеты с весьма своеобразными названиями: «Биржевые ведомости». Читали юмористический журнал «Сатирикон», журнал «Огонек» и вылетевший в те же годы бомбой бульварный «желтый» в полном смысле этого слова, но называвшийся «Синим» (по обложке) «Синий журнал»[106]. Журнал был наполнен всякой всячиной, сплетнями, литературными, политическими, всякими выкрутасами в духе Лямшина из «Бесов» Достоевского.
Упивались мы в «Сатириконе» стихами Саши Черного. Но как — то всех нас почему — то возмущали такие его строки, как: «Она целовала меня, я ее тоже
Нравилось и запомнилось надолго (по сейчас)
«.Васильевский остров прекрасен, как жаба в манжетах»[108].
Или (на даче)
Я бегал тихонько на кухню И плакал за вьюшкою грязной Над жизнью моей безобразной.»[109]
Или запомнилось (цитирую все на память, м. б. не совсем точно)
Филолог ждет свою «мечту» в ее комнате. Наконец, поздно вечером она приходит.
Она поведала далее, что «срезала пуповину, разлагала мочевину».
В «Сатириконе» были интересные хлесткие карикатуры (художников Радакова, Ре — ми), в карикатурах высмеивались Гучковы, Пуришкевичи, Марковы, пошляки, тогдашние мещане. К сожалению, мало что запомнилось в деталях. Помню только, в одном из номеров (на первом листе) был нарисован отцом (или генералом) литературы Лев Толстой, а у ног его целый выводок «детей» — современных писателей — Леонид Андреев, Арцыбашев, других не помню, вероятно, Сологуб Федор был там. В руках у Толстого — дитя — писатель Куприн с книжкой в руках — держит рассказ свой «Изумруд». Толстой гладит разумное дитя по головке, нравоучительно говоря, что те вон внизу пишут невесть что, а «капитан» Куприн взял кусочек настоящей жизни и создал «Изумруд»[111]. «Сатирикон» громил декадентов.
В Аверченко, капитане «Сатирикона», мы находили многое от раннего Чехова, но иногда спорили, нет ли в нем и Джером К. Джерома, и Марка Твена, и… что — то есть в нем от одесского коммивояжера — весель- чака и неистощимого анекдот — махера. Как — то кто — то из нас вслух прочел всем гостям пивной рассказ Аверченко «Бургундское вино»[112]. И всем слушателям рассказ понравился чрезвычайно. Много смеялись.
Постараюсь посильно припомнить содержание рассказа:
