Петербургский извозчик, ну из таких, каким он знаком нам по чеховскому рассказу, медленно везет зимним вечером на санках барина в собольей шубе и закутанную в меха и шали благоуханную даму, везет он их в ресторан. Извозчик мало прислушивается к словам седоков, но запоминает некий диалог (имевший для извозчика роковое значение!)
— Зачем ты меня везешь в ресторан, милый? Сегодня мне так не хочется пить. — говорит дама.
— И не надо пить, дорогая. Ну закажем что — нибудь легкое, воздушное. Какое — нибудь бургундское…
Поздно ночью, развезя по домам соответствующую партию пьяных или трезвых обывателей, извозчик отправляется в ночной извозчичий трактир и там, вытряхивая санный коврик, обретает оброненный каким — то седоком туго набитый кредитками бумажник. Он смутно вспоминает, что видел такой точно бумажник у давешнего седока в собольей шубе.
— Эх вы — укоризненно шепчет извозчик. — Вот тебе и бурхундское.
Извозчик честен. Ему удается найти собственника сокровищ, тот оказался крупным судебным работником — мировым судьей и извозчик возвращает судье утерянное. Судья в умилении от честности русского извозчика и вознаграждает эту честность кредиткой в 25 рублей.
Извозчик, однако, выходит из кабинета судьи с ощущением какой — то досады. — Что же делать с этими деньгами? Деньги эти дурные. Надо их не иначе, как пропить.
Поздно вечером он выпивает в трактире изрядное количество водки, съедает и кулебяки, и сельдь, и осетрину с хреном, но «дурные деньги» истрачены не целиком.
— Слушай, милый, обращается он к трактирному половому — А бурхундское у вас есть?
Малый удивлен таким вопросов, но отвечает.
— Вино бургундское? Найдется.
— Так подай мне кварту что ли.
— Какую такую кварту? Бутылочку прикажете?
И извозчику подали бутылку кислого бургундского вина.
«Всем известно, — говорит Аверченко, — что бургундское вино производит действие легкого изящного опьянения, но на извозчика оно подействовало ужасно.»
Он рассвирепел. Он сразу как — то познал мерзость социального неравенства, гнусность буржуазно — помещичьего строя, когда одни, моты, развратники, угнетатели грабят народ, пьют бургундские вина, а народ в унижении, в нищете, в голоде… Извозчик, взволнованный вином, тяжелыми мыслями, учиняет в трактире великий дебош и попадает в полицейский участок.
А за дебош его судит тот самый мировой судья… Судья, выслушав извозчика, признает его виновным, но после долгого раздумия, выносит оправдательный приговор, «ввиду наличия в деле смягчающих обстоятельств».
Конечно, надо бы прочитать сейчас рассказ Аверченко, чтобы понять, почему московская «харчевня Королевы Педок»[113], т. е. московская пивная закружилась тогда в смехе. Но где же достать сейчас книги Аверченко, и приходится ограничиться моим скромным пересказом.
Аркадий Аверченко давно умер. Он, обуреваемый идеями Остапа Бендера, увы, как «осколок разбитого вдребезги» (название книги Аверченко о белоэмиграции) вылетел из России.
Трудно понять, почему уехал он. Он смело мог бы до конца своих дней идти по путям русской, т. н. юмористической литературы рядом с Пантелеймоном Романовым, Зощенко, да, я думаю, и Ильф и Петров не пренебрегли бы его дружеским рукопожатием собрата.
В «Синем журнале», помню блеснул в 1910 или 1911 г. мемуарами какой — то знаменитый тогда атлет — борец (забыл фамилию, что, впрочем, неважно!). Он сверкающими фразами писал, как он клал на обе лопатки других не менее знаменитых, как пьянит слава, писал о горящих глазах зрителей цирка, «женщины бросаются мне на шею.» и пр. и пр.[114]
Кстати сказать, тогда еще шумел пошлейший роман Арцыбашева «Санин».
Тема «клоуна», или, как сказали бы сейчас «артиста цирка», была когда — то очень модной, вдруг снова разгорелась, а Леонид Андреев и Куприн своими рассказами и пьесами подливали масла в огонь[115]. Нашему маленькому «клану» тема казалась пошлой, избитой, но для обитателей пивных 1911–1914 гг. она была и гвоздевой и огневой и мы все же принимали большое участие во всяких разглаголах и дискуссиях на эту тему.
Как — то уже в другом месте, в кофейной под названием «Кофейня грека» на Тверском бульваре[116], студент Ярский с пеной у рта старался доказать незнакомцу писательского вида в черном пальто при черной пушкинской шляпе, что после шедевров «Братьев Земгано» Гонкуров, после «Гутаперчевого мальчика» Григоровича, после «Четырех бесов» Банга и «Каштанки» Чехова — много было написано пошлостей о клоунах и цирке, а «Тот» — Леонида Андреева, рассказы из жизни цирка Куприна — струи потока этой же пошлости.
Незнакомый «писатель» со снисходительно приветливой улыбкой смотрел на нас, мягко возражая Ярскому.
Уже много позже, кажется в 1914 г., узнали мы, что мимолетным собеседником нашим в кафе «Грека» был известный Киевский театральный критик П. Я.[117]
