В 1912 году Валерий Яковлевич Брюсов сказал мне, прочитав в рукописи три моих рассказа: — обратитесь в «Альциону», к Александру Мелетьевичу Кожебаткину. Я говорил с ним. Может быть, он издаст ваши рассказы.
С трепетом юного Люсьена Шардона («Погибшие мечтания» Бальзака) поднимался я на лифте на IV этаж многоэтажного дома по Трехпрудному переулку, где жил А. М. Кожебаткин и там же была, в сущности, «редакция», ибо вопросы издания решал как будто он один[118].
Много лет с тех пор мы с Кожебаткиным были в самых дружеских отношениях, до последних лет его жизни (он умер в 1941 г.[119]) хотя на протяжении этих почти 30 лет случалось так, что годами не встречались.
В 1912 г. я был то, что называется, обласкан им, он (без какой — либо для себя корысти, а скорее с риском) взялся издать мои «фантастические рассказы» (1913 г.). Попозднее я попенял его за то, что он издал все, даже и очень слабые рассказы («Май», например), не заставил меня кое — что отшлифовать, исправить… Он отшучивался, говорил, что вообще издавать их не надо было, а этого уж не исправишь.
В редакции «Альционы» я встречал меж гекатомб пахнущих типографской краской книг, среди множества картин, развешанных на стенах и просто поставленных у стен — много людей, казавшихся мне студенту — юнцу «знаменитыми». Бывал там часто художник график Н. П. Феофилактов. Его рисунки я знал по журналам «Весы», «Аполлон», по выставкам художников группы «Мир искусств[а]». Манера его напоминала мне манеру Обри Бердслея, — но добродушный и скромнейший Н. П.[120] очень обижался, когда кто — нибудь говорил об этом сходстве[121].
Н. П. Феофилактов умер в 1940 г., прожив 60 лет скромной жизни, посвятив ее искусству и (несколько лет) работе в музеях[122].
В тридцатых годах он готовил иллюстрации к рассказам Т. А. Гофмана для и[здательст]ва «Академия». Часть была издана[123], а папку с другой, большей частью рисунков — оригиналов Н. П., рассеянный, уже не совсем здоровый, где — то не то потерял, не то забыл. Тщетно эти утраченные рисунки разыскивала его жена[124], публиковала в газетах соответствующие обращения.
Десятки кропотливо выполненных рисунков (на что ушло немало дней и ночей) безвозвратно погибли.
Н. П. был крайне неразговорчив в те годы знакомства моего с ним. Крайне резко и презрительно относился он к тогдашним новаторам — куби- стам, «лучистам», «пуантилистам». Тем не менее он очень дружелюбно уживался с часто посещающим «Альциону» художником Якуловым Г. Б., писавшим свои вещи в весьма отличной от художников «Мира искусства» манере. Н. П. был западного типа романтик, но он зачитывался и Чеховым и Достоевским. В разговорах со мной на всякие литературные темы, он часто цитировал Гете. Любил особенно Мицкевича (мать Н. П.[125] была полькой).
Конечно, не я, а кто — то другой из знавших его художников и искусствоведов (ныне здравствующих) должен был бы написать о жизни и работах благороднейшего, честнейшего и скромнейшего талантливого русского художника — графика начала века Н. П. Феофилактова.
Кого только я не встречал в те годы (1912–1914) в «Альционе».
В русской рубашке — косоворотке, потряхивая кудрями, вел какую — то веселую беседу молодой композитор Борис Борисович Красин[126]. Ругая (кого ругал, не помню, но ругал крепко), докладывал свои суждения о «голубом солнце» и о «построении живописи на скоростях стекол» художник Якулов Георгий Богданович, одетый в «кричащий» яркий костюм[127].
Добродушно улыбался всем говорунам и спорщикам скромный молчаливый художник Арапов Анатолий Афанасьевич (звали его все «Афанасьич»[128]).
Гремел звонким металлом голос Вадима Шершеневича, «испытанного остряка», весь вечер неугомонно разбрасывающего свои остроты о тех или иных писателях и поэтах.
В «Альционе» бывали Шершеневич, Ходасевич, Рубанович[129], Охра- мович[130] [sic]. И вот, помню, какой — то шутник запел приятным баритоном на мотив из «Травиаты» (арию Виолеты: «Быть свободной и пр.»):
Бывали в «Альционе», но не в шумном окружении, а в обстановке деловой и строгой Валерий Яковлевич Брюсов и профессор Саводник[131], и много других писателей, художников. Часто бывал книговед, которого знают все «библиофаги» Москвы — Давид Самойлович Айзенштадт[132].
А. М. Кожебаткин был человеком большой культуры. Он прекрасно знал книгу, книжное дело, любил и знал Пушкина, русскую литературу XIX века. Он страстно любил Чехова, цитировал много фраз из его рассказов и эти фразы (к месту, конечно) вспоминали мы с ним многие годы, как родные созвучия.
А. М. научил меня любить Флобера, особенно горячо. В самом Александре Мелетьевиче были как будто черты издателя Арну из «Сентиментального воспитания» Флобера[133], но А. М. очень не любил, когда я или к[то-]н[ибудь] другой, смеясь, говорил ему об этом сходстве, а (в отместку!) находил и в нас, юнцах его окружающих, не весьма хорошие черты иных героев того же романа — Делорье, Сенекаля, Гюссонэ.
