Штрелов однажды сравнил изучение аборигенских мифов с проникновением в «лабиринт с бесконечными коридорами и переходами», которые связаны между собой таинственно и непостижимо. Когда я читал его «Песни», мне представлялся человек, который пробрался в этот потаенный мир с черного хода, и ему открылась картина куда более удивительная и замысловатая, чем все остальное, виденное им на свете. Рядом с этой картиной все материальные достижения человека казались просто хламом – и вместе с тем она никак не поддавалась описанию.
Что делает аборигенские песни столь трудными для понимания – так это бесконечное нагромождение подробностей. И все-таки даже не очень въедливый читатель способен заметить в них проблеск нравственного мира – сродни морали Нового Завета, где узы родства распространяются на всех живых людей, на всех его собратьев-животных, охватывают реки, скалы и деревья.
Я продолжал читать. Штреловские транслитерации текстов аранда у кого угодно вызвали бы косоглазие. Поняв, что больше не могу прочесть ни строчки, я захлопнул книгу. Веки сделались будто наждачные. Я прикончил бутылку вина и спустился в бар, чтобы выпить бренди.
Возле бассейна сидел какой-то толстяк с женой.
– Добрейшего вам вечера, сэр! – приветствовал он меня.
– Добрый вечер.
Я заказал в баре чашечку кофе и двойной бренди, а вторую порцию бренди унес к себе в номер. Начитавшись Штрелова, я сам захотел что-нибудь написать. Я не напился, однако давно не чувствовал себя настолько пьяным. Вытащил желтый блокнот и засел писать.
<p>В Самом Начале</p>В Самом Начале Земля была бескрайней и унылой равниной, разлученной с небом и с серым соленым морем и окутанной сумрачным покровом. Не было ни Солнца, ни Луны, ни Звезд. Но где-то очень далеко обитали Небожители – юные равнодушные существа с человеческим обличьем, но с ногами эму. Их золотые волосы сверкали в закатном свете, как паутина. Они не имели возраста и не старились – извечно существовали в своем зеленом, пышно цветущем Раю за Западными Облаками.
На поверхности Земли виднелись лишь ямы, которым предстояло стать источниками вод. Не было ни животных, ни растений, и только вокруг родников таились мясистые островки материи, комки первосупа – беззвучные, безвидные, бездыханные, беспробудные и бессонные. И каждый такой комок скрывал в себе сущность жизни, или возможность стать человеческим существом.
Между тем под корой Земли мерцали созвездия, светило Солнце, Луна прибывала и убывала, и лежали в дреме все формы живых созданий – алость клиантуса, радужная переливчатость бабочкиного крыла, подрагивающие белые усы Старика Кенгуру: все это ожидало своего часа, как сухие семена в пустыне дожидаются блуждающего ливня.
В утро Первого Дня Солнце ощутило потребность родиться. (Тем же вечером должен был наступить черед Звезд и Луны.) Солнце вырвалось на поверхность, залило сушу золотым светом и согрело все ямы, а под каждой из них спал Предок.
В отличие от Небожителей, эти Предки никогда не были молодыми. Хромые, усталые старики с узловатыми конечностями, они проспали в одиночестве долгие столетья.
