Подойдя к белому шатру, мы сначала услышали смех, а потом увидели группку немади, человек двенадцать, взрослых с детьми. Они отдыхали в тени акации. Среди них не было ни больных, ни грязных. Все выглядели безупречно.
К нам подошел поздороваться их предводитель.
– Махфульд, – произнес я его имя и пожал ему руку.
Его лицо было мне знакомо по фотографиям того швейцарского этнографа: плоское, сияющее лицо в обрамлении тюрбана василькового цвета. За двадцать лет он почти не состарился.
Среди людей, отдыхавших под акацией, было несколько женщин и один косолапый негр. Был там и дряхлый синеглазый калека, передвигавшийся на руках. Главным охотником был мужчина с квадратными плечами; выражение лица у него было одновременно суровое и безоглядно-веселое. Он строгал из колоды каркас для сиденья, а в колено ему тыкалась мордой его любимая собака – гладкошерстный пегий терьер, похоже джек-рассел.
Слово «немади» означает «повелитель собак». Рассказывают, что собаки здесь едят, даже когда хозяева голодают; их выучке позавидовал бы любой цирк. Свора состоит из пяти псов – «царя» и четырех его вельмож.
Охотник, выследив стадо антилоп и приблизившись к месту, где они пасутся, залегает вместе со своими собаками за пологим откосом дюны и втолковывает им, на какое животное они должны наброситься. По его знаку «царь» срывается с места, мчится вниз по склону и впивается в морду антилопе, а остальные собаки хватают ее за ноги – по одной на каждую. Один удар ножом, быстрая молитва, испрашивающая прощения у антилопы, и охота окончена.
Немади презирают огнестрельное оружие: его применение – святотатство. А еще они верят, что душа убитого зверя находится в его костях, поэтому почтительно погребают их, спасая от осквернения собаками.
– Антилопы были нашими друзьями, – сказала одна из женщин с ослепительной белой улыбкой. – Теперь они ушли далеко-далеко. А нам ничего не остается – только смеяться.
Они все как один расхохотались, когда я спросил про губернаторских коз.
– Если вы нам купите козу, – сказал главный охотник, – мы ее тоже убьем и съедим.
– Хорошая идея, – сказал я полицейскому. – Давайте купим им козу.
Мы перешли ближайший вади и подошли к скотоводу, который поил там свою скотину. Я заплатил чуть больше, чем он запросил за годовалого козленка, и охотник повел его к лагерю. Булькающий звук, раздавшийся из-за куста, возвестил о том, что жизнь животного оборвалась и на ужин будет мясо.
Женщины смеялись, отбивали ритм на старых жестяных тазах и пели нежную воркочущую песню, благодаря иноземца, подарившего им мясо.
Известна одна история про мавританского эмира, который, сведенный с ума улыбкой женщины-немади, похитил ее, нарядил в шелка – и с тех пор уже никогда не видел ее улыбки, пока однажды сквозь решетку своей темницы она не заметила мужчину-немади, который шел по базару. Надо воздать эмиру должное: он ее отпустил.
Так в чем же, спросил я у женщин, секрет их знаменитой улыбки?
– В мясе! – весело воскликнули они, обнажив белые зубы. – Мясо дарит нам такие красивые улыбки. Мы жуем мясо – и не можем не улыбаться.
В маленьком белом шатре, сшитом из полосок суданского хлопка, жила старуха с двумя собаками и кошкой. Звали ее Лемина. Она была очень стара еще в ту пору, когда сюда приезжал швейцарец, а было это двадцать лет назад. Полицейский сказал, что ей больше ста лет.
Высокая и прямая, в синих одеждах, она шла между колючими кустарниками туда, где царило оживление.
Махфульд поднялся, чтобы поприветствовать ее. Старуха оказалась глухонемой. Они стояли на фоне темнеющего неба и жестикулировали, изъясняясь на языке знаков. У старухи была белая, как бумажная салфетка, кожа и мутные глаза под набрякшими веками. Улыбнувшись, она воздела морщинистые руки в мою сторону и издала какую-то длинную птичью трель.
Ее улыбка продержалась добрых три минуты. Потом она повернулась, отломила веточку акации и пошла обратно к своему шатру.
Среди этих светлокожих людей негр смотрелся диковинкой. Я поинтересовался, как он к ним попал.
– Ему было одиноко, – ответил Махфульд. – Вот и прибился к нам.
Тогда полицейский объяснил мне, что чужой мужчина может пристать к немади, а вот женщина – никогда. И все же, поскольку численность племени очень мала, а ни один уважающий себя чужак не захочет навлечь на себя позор, взяв жену из «низших», женщины-немади всегда выискивают «свежую белую кровь».
Одна из молодых матерей, серьезная и миловидная молодая женщина в синем капюшоне, кормила грудью младенца. Это была жена охотника. На вид ей можно было дать лет двадцать пять; однако, когда я упомянул имя швейцарского этнографа, ее муж улыбнулся и, указав рукой на жену, сказал:
– У нас и от него есть один.
