На сцене стоял бледный абориген-полукровка в тугих белых брюках клеш и блестящей алой рубашке. Косматую грудь украшали золотые цепи. Арбузное брюшко смотрелось на нем совсем неуместно, будто его приделали по ошибке. Проповедник раскачивался на высоких каблуках и изо всех сил пытался завести довольно сварливого вида паству.
– О’кей, – мурлыкал он. – Ну, давайте же! Давайте все вместе! Давайте пропоем хвалу Иисусу!
На экране для слайдов строчка за строчкой появлялись слова песни-молитвы:
– Вот видишь, – сказал Аркадий, – с чем нам приходится иметь дело.
– Ну и пошлятина, – фыркнул я.
Лидия с сыновьями жила в обшарпанном сборном доме из трех комнат, который стоял в тени железного дерева. Она бросила портфель на кресло.
– А теперь, – вздохнула она, – мне еще предстоит схватка с кухонной раковиной.
– Нет, давай-ка мы сами с ней разберемся, – возразил Аркадий. – А ты пока отдохни, полежи.
Он убрал игрушки с тахты и подвел к ней Лидию. На кухне горами лежала грязная посуда, скопившаяся за три дня, и повсюду ползали муравьи. Мы отскребли жир от алюминиевых кастрюль и вскипятили воду в чайнике. Я нарезал мясо и лук для жаркого. За вторым чайником чая Лидия пришла в себя и начала весьма вразумительно рассказывать о Грэме.
Грэм приехал в Попанджи сразу после педагогического колледжа в Канберре. Ему было двадцать два года. Наивный и нетерпимый, с обезоруживающей улыбкой. Впрочем, если кто-то называл его «ангелом», он сразу же делался несносен.
Грэм жил музыкой, а ребята-пинтупи – прирожденные музыканты. Приехав сюда, он чуть ли не первым делом основал оркестр Попанджи. Звуковую аппаратуру стибрил с умирающей радиостанции в Алис. Репетировали в бывшем кабинете хирурга, где до сих пор в неприкосновенности сохранились все электрические провода.
Сам Грэм играл на барабанах. Двое гитаристов – сыновья Альберта Тджакамарры. Клавишник – толстяк по прозвищу Дэнни-Кенгуру. Вокалист – и звезда – худой как жердь шестнадцатилетний паренек Мик Длинные Пальцы.
Мик носил растаманские косички и был потрясающим имитатором. Посмотрев какую-нибудь видеозапись всего минут пять, он запросто начинал косить под Боба Марли, Хендрикса или Заппу. Но самое классное зрелище получалось, когда он закатывал свои приторные, как сироп, глаза, растягивал огромный пухлый рот в улыбку – и превращался в своего тезку, самого Джаггера.
Путешествуя и ночуя в Грэмовом трейлере-«фольксвагене», оркестр разъезжал с концертами по поселениям от Юэндуму до Эрнабеллы и наведывался даже в такую даль, как Балго.
Они исполняли заунывную песню о полицейских расстрелах, которая называлась «Баллада о Бэрроу-Крик»[42]. В программе был оптимистичный номер, называвшийся «Або-Раста», и другой, еще более жизнеутверждающий, направленный против нюханья бензина. Они выпустили кассету, затем семидюймовую пластинку, потом записали хит.
«Дедова Страна» стала главной песней движения аутстейшн[43]. Тема ее была вечной: «На запад, парень! На запад!» Подальше от городов и правительственных лагерей. Подальше от алкоголя, клея, гашиша, героина, тюрьмы. Прочь, на простор! Назад в пустыню, откуда прогнали деда. Рефрен «Людские толпы… Людские толпы…» имел немного литургическое звучание, почти как «Хлеб небесный… Хлеб небесный», и приводил публику в неистовство. На рок-фестивале в Алис, когда они исполняли эту песню, белобородые старики-аборигены прыгали и скакали вместе с малыми детьми.
Промоутер из Сиднея отвел Грэма в сторонку и стал соблазнять его трепом о шоу-бизнесе.
Грэм вернулся к своей работе в Попанджи, но мыслями, похоже, витал в облаках. Ему грезилось, как его музыка облетит всю Австралию и вообще весь мир. Мечтал сняться в главной роли в «дорожном фильме». Вскоре он уже распинался перед Лидией об агентских комиссионных, о правах на звукозапись и на киносъемку. Она слушала его молча, ее одолевали дурные предчувствия.
Да, она ревновала – и была слишком честна, чтобы в этом не сознаваться. Она ведь по-матерински заботилась о Грэме, кормила его, ставила заплаты на его джинсы, наводила порядок у него в доме и выслушивала его пламенные идеалистические речи.
Больше всего ей нравилась в нем серьезность. Он был человеком дела – в отличие от ее бывшего мужа, который вначале собирался «работать во благо аборигенов», а потом сбежал в Бондай[44]. Больше всего она боялась, что и Грэм тоже уедет.
Когда Грэм был рядом, Лидия напрочь забывала о том, что она одинокая, бездомная и неимущая женщина с двумя сорванцами на руках, забывала о вечно глодавшей ее тревоге – что правительство урежет фонды и ее уволят.
Боялась она и за самого Грэма. Иногда он пропадал на много дней – «уходил в буш» вместе со своими черными друзьями. Она никогда не расспрашивала его, но подозревала – как раньше подозревала своего мужа в употреблении героина, – что Грэм впутался в «аборигенские дела».
