— Как же, конечно! Говорил, что когда после долгого перерыва опять окунаешься в жизнь, так все кажется ужас как интересно... Веселый он человек, правда? К счастью, он уже почти выздоровел. Во всяком случае, по коридору уже может ходить без костылей, только с палочкой. Думаю, что и с делами своими как-нибудь справится. Счастливец! Шутка ли сказать — выписаться из госпиталя и сразу сделаться директором типографии — вот это удача! Я спросила его: «Можно, я приду к вам как-нибудь в гости?»... А он отвечает: «Обязательно приходи, угощу на славу!» Но только стоит человеку выписаться, да еще стать директором, тут уж он чужой... В гости к нему уже не пойдешь, нет! Я — что, я женщина незаметная, ему не пара... А только он хороший человек. Веселый, приветливый. Побольше бы таких больных — с ними и работать легче, и на душе веселее. А вот сегодня положили на его место нового раненого — ну до чего противный! Прямо отвращение!
Итак, его больше нет в госпитале. Стараясь не выдавать своих чувств, Иоко спокойно выслушала рассказ сестры Огата и ушла, любезно' ей поклонившись.
Распрощавшись с Огата-сан, она шла по привычной тропинке в Военно-медицинскую академию, и ей казалось будто эта дорога ведет куда-то в бездонную пропасть. Вопрос о поездке в Ито отпал сам собой. Надежда, что в гостинице этого курортного городка она сможет наконец с глазу на глаз высказать ему все, что накипело на душе, тоже исчезла. Опасность миновала, а вместе с опасностью ушла и возможность отомстить.
Короткий зимний день уже угас, когда она вернулась домой в полутемном вагоне электрички, едва освещенном синими лампочками. На сердце было пусто, тоскливо. Иоко не знала адреса Хиросэ. Слышала только, что живет он где-то в районе Сиба. И для мести и для любви были отрезаны все пути.
Осторожно ступая по темной дороге,— на улице фонарей не зажигали,— она подошла к дому. В прихожей ее встретила Юмико.
— Добрый вечер! Холодно на улице? — голос ее звучал так неестественно весело, что Иоко встревожилась. По виду Юмико сразу можно было определить, что что-то произошло. Она направилась вслед за Иоко в ее комнату и, схватив сестру за плечо, задыхаясь от волнения, сказала:
— Знаешь, пришло письмо от Кунио! Он жив! Пока еще жив!
— Правда? Какое счастье! Где он сейчас? — рассеянно спросила Иоко.
— На острове Тимор... Я всю карту обыскала, пока нашла! Очень уж далеко на юге!
Иоко хорошо понимала чувства, переполнявшие грудь Юмико. Она сама не раз испытывала подобные чувства. Но теперь у нее ничего не осталось. Особенно сегодня... на сердце у нее царил холод. И в этом застывшем сердце жила злая, раздражающе-беспокойная мысль: «Я любила этого человека!» Ведь ей надо его ненавидеть. А она — любит. Но сейчас все уже позади. Не адреса он не знает. Все кончилось как нельзя более благополучно. Иоко было трудно дышать, горло сжималось, она с трудом удерживалась от слез, губы дрожали, ее как будто знобило.
После ужина отец и мать сидели у жаровни, в которой едва тлел слабый огонек, и слушали радио. И отец и мать в последнее время заметно постарели. У отца вокруг шеи был обмотан шерстяной шарф. В тусклом свете неяркой лампочки оба старика напоминали призраков, печальных и одиноких. Радио передавало последние известия об оборонительных боях на острове Рабаул:
— «В воздушном бою наша авиация отразила налет около двухсот десяти самолетов противника, из них девяносто пять самолетов сбито, в том числе десять — предположительно. Девять наших самолетов не вернулись на базу...»
Затем диктор перешел к сообщениям с фронта войны в Европе и начал передавать речь Гитлера по случаю одиннадцатой годовщины нацистского режима:
— «...в случае поражения Германии все европейские страны не смогут оградить себя от вторжения большевизма. Опасность, нависшая над Германией,— это угроза уничтожения для всей Европы!»
Юмико играла на рояле. «Аида». Прекрасная мелодия любви... Счастье любви, от которого кружится голова, как нельзя лучше соответствует переживаниям Юмико. Прислушиваясь к этой музыке, доносившейся сквозь закрытые двери, Иоко у себя в комнате снова достала пачку писем Хиросэ.
