Иоко слушала не шевелясь, напрягаясь всем телом. Ее знобило, хотелось закрыть уши, чтобы не слышать слов, звучавших над самым ухом. Ее не оставляло отвратительное ощущение, словно она вся измазалась в какой-то грязи. И в то же время она с ужасом сознавала, по ее все глубже затягивает в эту грязь. В душе поднималось непонятное, похожее на отчаяние желание с годиной броситься в этот омут, оставить сопротивление. I 1.111. безвольной, грязной... ей чудилось в этом какое-то колдовское очарование. Когда голос Хиросэ умолк, они словно проснулась от сна, с испугом увидела, что он все еще обнимает ее за плечи, и, упершись локтем и грудь Хиросэ, поспешила освободиться. Потом в упор Взглянула ему в лицо своими иссиня-черными горящими глазами. Это был взгляд, ищущий любви и в то же время требующий доказательства искренности, взгляд, одновременно испытующий и сомневающийся. Хиросэ не уклонился от этого взгляда.
Она молча взяла сумочку. Хиросэ ее не удерживал.
Ни риса, ни рыбы, ни отреза на платье — Иоко ничего не взяла. Она поспешно шла вниз по скупо освещенной улице, шагая так торопливо, точно боялась звука собственных шагов. Она с гордостью думала о том, что сумела, не поступившись честью, вырваться из его объятий, и в то же время испытывала какое-то смутное разочарование оттого, что все обошлось так благополучно и просто. И пустота ее теперешней жизни показалась ей еще ощутимее. Опять потянется вереница серых, томительно скучных дней, как две капли воды похожих друг ни друга. И через месяц, и через два месяца будет продолжаться эта уныло-однообразная служба. Она истосковалась, она устала от этих застоявшихся будней. Ей хотелось каких-нибудь перемен — любых, пусть даже трагических; все казалось лучше, чем та жизнь, которую ей приходилось сейчас вести.
Итак, ее сегодняшний визит оказался безрезультатным. Она не сумела ни толком поговорить с Хиросэ, ни заставить его раскаяться в своем преступлении. И в собственной ее жизни тоже не произошло никаких перемен. Сердце сжималось от непонятной тоски. Завтра опять с утра надо надевать брюки, идти на службу, без конца готовить лекарства в аптеке, потом, вернувшись домой, ук-гп,ся за скудный ужин со стариками родителями, грустном молчании, без лишних слов, покончить с едой... Дрожать от страха при мысли о воздушном налете, дрожать от страха при каждом известии с фронта, дрожать от страха перед надвигающейся угрозой голода... И так день за днем, день за днем, без малейшей радости, без всякой надежды. Она вспомнила мужа, и слезы потекли у нее по щекам. Сейчас ей больше всего на свете хотелось иметь возле себя человека, которого можно было бы назвать мужем. Хотелось иметь рядом с собой мужа — все равно кого, пусть даже Дзюдзиро Хиросэ. Оставшись одна, Иоко была не в силах совладать с охватившей ее тоской.
Но прежде всего нужно отомстить Хиросэ. Она не найдет покоя, пока эта месть не совершится. «Только бы покончить наконец с этим...»—думала она и всей силой души желала поскорее осуществить задуманное.
Дома мать рассказала Иоко, что после обеда в лечебницу поместили Такэо Уруки. Уруки жил один, в наемной квартире, он совершенно не умел добывать продукты у спекулянтов па черном рынке и в результате, на почве сильного истощения, заболел бери-бери. К этому добавилась простуда и обострение хронической желтухи, которой он заболел на фронте. Лицо у него совсем пожелтело. Пульс был неровный, аппетит пропал.
— Опасного ничего нет. Полежит недели две, самое большое, и поправится...— сказал профессор Кодама.— Конечно, он не настолько болен, чтобы ложиться в больницу, но при его холостяцкой жизни другого выхода нет...
Отложив визит к больному до завтра, Иоко прошла к себе в комнату. Ночь приносила с собой только тоску, даже сон, казалось, потерял всякий смысл...
По утрам, перед уходом на работу, Иоко с газетой в руках наведывалась к Уруки. Стояли погожие весенние дни, сквозь большое окно, выходившее на восток, солнце заливало палату ярким, веселым светом. В саду шелестела молодой листвой старая вишня, дрожали зеленые тени.
Уруки выглядел подавленным, видимо его угнетала болезнь. Даже разговор с Иоко как будто тяготил-его. Он целыми днями читал.
Доброе утро! Как вы себя чувствуете? — спрашивала она.
- Спасибо. Скука невыносимая. Хоть бы уж поскорее выписаться.
Вначале даже белки глаз отливали у него желтизной, но через несколько дней глаза опять стали ясные. Однако бери-бери все еще давала себя знать. Иоко убирала палату, ставила в вазу срезанные в саду цветы, наливала воды в умывальник и оказывала больному разные другие услуги. Уруки, приподнявшись на постели, внимательно за каждым ее движением, весь поглощенный какими-то невеселыми думами.
— Знаете, Уруки-сан... В этой комнате умер Тайскэ,— сказала Иоко однажды воскресным утром, ставя в вазу нарциссы.
— В самом деле? Он долго лежал здесь?
— С третьего февраля и до Праздника мальчиков, пятого мая... Три месяца.
