— Как видите, дом совершенно пуст, не с кем перемолвиться словом. Приходите теперь в гости почаще! По вечерам я всегда свободен... Ну ладно, об этом мы еще успеем поговорить, а сейчас скажите, как у вас дома? Наверное, трудно с питанием? Ведь купить продукты теперь стало довольно сложно... У меня как раз имеется сейчас лишний рис, так что обязательно возьмите домой несколько килограммов. Рыбу я тоже прикажу для вас завернуть. Сегодня был удачный улов — есть хорошие креветки и даже один крупный окунь...
Иоко напрягала все силы, чтобы не утратить тот дух борьбы, с которым она явилась. Хиросэ, казалось, немало не заботясь о том, какими мыслями поглощена гостья, держался дружелюбно и просто. Он выглядел очень солидно, совсем иначе, чем в госпитале. Возможно, эту внушительную осанку придавало ему положение директора, а может быть, такая уверенная манера держаться была естественной для мужчины, которому уже перевалило за тридцать, вполне возмужалого и обладающего большим жизненным опытом, приобретенным за годы службы в армии. Во всем его поведении сквозила спокойная уверенность в себе, в своих силах, чувствовалась мужская повадка, которая одновременно и пугает, и внушает доверие. Иоко невольно ощутила, что эта манера действует на нее угнетающе. Пытаясь сопротивляться нарастающему сознанию собственной слабости, она притянула к себе сверток, который лежал рядом с ней на циновке, и медленно развязала платок.
Две служанки бесшумно внесли и расставили на столе вино и закуску.
— Вот, я принесла, чтобы вернуть вам...
— Что это?
Она пододвинула к нему завернутую в бумагу ткань.
— Ах это... Не подходит? А я, признаться, думал, что эта материя будет вам к лицу...
— Не в этом дело,— она закусила губу.— Просто я не могу принять этот подарок...
— Гм...— Хиросэ на мгновение склонил голову набок, по спорить не стал.— Ах так?.. Вы сакэ пьете? Или предпочитаете пиво?
— Спасибо, я ничего пить не буду.
Дзюдзиро Хиросэ остановил руку, державшую бутылочку с сакэ, и бросил на Иоко пристальный взгляд. Он уловил в ее ответах какое-то сопротивление. Причина была ему неизвестна. Он не привык думать о настроении женщин, да и счел бы это пустым, обременительным делом. Привыкший общаться исключительно с гейшами пли с наиболее отпетыми из фабричных работниц, которые всегда отдавались ему без малейшего возражения, он с удовольствием смотрел теперь на сидевшую перед ним Иоко, и она казалась ему красивой и исполненной новизны. В ней было что-то свежее, трепетное, как у рыбы, только что вытащенной сетью из глубины моря. И пахло от нее такой же свежестью. Пресыщенный гейшами, он хотел каких-то новых, свежих чувств. Налив сакэ только себе, он хлопнул в ладоши и приказал служанке принести для Иоко бутылку сидра. Ужин начался при полном несовпадении мыслей и настроения. Они сидели вдвоем в тихой светлой комнате, отгороженной от внешнего мира толстыми маскировочными шторами.
Спустя некоторое время Хиросэ вдруг положил хаси и повернулся к Иоко.
— Извините, если мой вопрос покажется вам несколько неожиданным, но скажите, как вы относитесь к тому, чтобы выйти замуж вторично?
— Выйти замуж вторично?.. Я даже не помышляю об этом.
— В самом деле?
— Почему вы спрашиваете?
Она понимала, что не следует задавать этот вопрос. Ге,ЧП она спросит, разговор, которого она боялась, надвигался на нее вплотную. Сознавая, что спрашивать об этом нельзя, она все-таки не смогла подавить желания услышать, что он скажет в ответ. И он сказал:
Просто я думал, что если бы вы считали возможным выйти замуж еще раз, то было бы хорошо, если бы вы стали моей женой. Скучно жить одному.
— Я не люблю военных.
Хиросэ весело рассмеялся.
— Так ведь я уже не военный. Я теперь гражданский, самый что ни на есть гражданский, да к тому же еще инвалид... Я тоже был уже однажды женат. И я пришел к выводу, что если уж жениться во второй раз, так хорошо бы иметь как раз такую жену, как вы.
— А что случилось с вашей супругой?
— Мы разошлись. Сегодня окончательно упаковали все ее вещи, завтра их отправляют. Так что с этим вопросом раз и навсегда покончено.
— В каком полку вы служили?
— В полку Сидзуока, в тридцать четвертом.
— Вам случалось бить солдат?
— Бить? Еще бы! Солдат — все равно что лошадь или собака, без побоев команды не понимает. С солдатами нежничать не приходится, иначе воевать было бы невозможно.
— И когда вы их избивали ногами и кулаками, вы им не причиняли увечий?
— Иногда случалось. Но наказания необходимы для поддержания воинской дисциплины.
При этих словах гнев, накопившийся в душе Иоко, вспыхнул с новой силой.
— Значит, вы и теперь считаете, что поступали правильно, избивая солдат?
— Да ведь я не потому их бил, что просто руки чесались... Нельзя было иначе.
— Значит, вы не раскаиваетесь?
— Признаюсь, особого раскаяния не чувствую.
— А вы не думаете, что люди, которых вы истязали, их родные и близкие страдали и ненавидели вас за это? Ведь и солдат—человек!..
