— Нет, ты не ошибся,— утвердительно кивнул Кунио.— Отец и в самом деле убежденный либерал. Сколько раз я уже ссорился с ним из-за этого!
— Не подумай, что я собираюсь читать тебе нравоучения,— заговорил Мицуо Акаси, рослый, физически хорошо развитый юноша, неторопливым жестом складывая на груди руки. Он был старше других и уже сдал испытания на пилота первого класса. Требовалось только надеть на него форму летчика, и перед вами был бы законченный лейтенант воздушного флота.— Но видишь ли, дружище, страна ведет грандиозную войну, а в это самбе время такой журнал, как'«Синхёрон», пользующийся широкой известностью среди интеллигенции, всячески старается уличить в противоречиях заявления руководителей армии, поймать их на слове, критикует правительственный курс, сеет смуту в умах... Это и впрямь никуда не годится! Говоря грубо, это, если хочешь, своего рода предательство по отношению к государству. Если допустить, что война могла бы закончиться поражением Японии, то значительная доля вилы и ответственности легла бы на таких вот либералов, и в особенности — на печатные издания, которые распространяют эти либеральные теории и помещают совершенно недопустимые статьи, вот мое мнение!
— Да, ты прав.— Кунио чувствовал, что не в состоянии посмотреть в глаза товарищам. Конечно, не он был в ответе за «Синхёрон»... И все-таки его отца причисляют к предателям родины!.. Кунио не столько стремился защитить отца, сколько в душе негодовал против него.
— Теперешнее старичье вообще все ни к черту! — сказал Итано, прислонясь головой к оконной раме. За окном проплывал городок Тарэи.— Все это поколение, воспитанное в слащавые времена Мэйдзи и Тайсё*, ни на что не пригодно. Все они думают только о своей шкуре. Болтают о свободе, о принципах, а на самом деле прикрывают этими словами чистейший свой эгоизм. До государства им дела нет, лишь бы самим было хорошо и спокойно... А журнал «Синхёрон» еще пытается подвести под подобные рассуждения некую теоретическую базу и рядится в маску идейности и прозорливости... А папаша Асидзава покровительствует всей этой публике. Тебе, как сыну, следовало бы призадуматься над этим!
— Я уже думал,—почти простонал Кунио.—Много думал... Но отец человек упорный. Его не так-то легко в чем-нибудь убедить. Мне не' верится, чтобы он мог перестроиться в одно утро... Не знаю, как бы вам объяснить получше... Иногда мне кажется, что в его жилах течет ужасно холодная кровь. К чему бы ни призывали руководители армии, как бы ни обернулся ход событий на фронте, он как будто совершенно не интересуется этим.
— Все эти не сотрудничающие никогда не принимают ничего близко к сердцу. Для них это вполне закономерно! — заявил Акаси.
— Да. Но дело не только в этом. Отец не просто равнодушный наблюдатель, он относится ко всему критически. Или, может быть, его позицию можно назвать объективной?.. Одним словом, понимаете, он японец, а в то же время относится к Японии холодно, равнодушно, как иностранец.
— Такую публику, хоть умри, не заставишь сотрудничать во имя победы! — заметил Итано.
Ему ответил Акаси:
— Кто не сотрудничает, должен молчать!
— Да, ты прав... Отец должен молчать!..— смутное недовольство, которое питал Кунио по отношению к отцу, казалось приняло теперь конкретную форму. «Кто не сотрудничает, должен молчать!» Вот оно, справедливое требование, которое следует предъявить отцу. Пусть равнодушные отойдут в сторону. Нельзя допускать, чтобы они ставили палки, в колеса войны. А ведь отец движется от простого несотрудничества к все более активной антивоенной позиции... И все из-за своего журнала.
Кунио вдруг ощутил тревогу. Жандармы и тайная полиция уже косятся на «Синхёрон». Если деятельность отца окончательно заклеймят, как антипатриотическую, самому Кунио тоже не избежать позора. На него тоже будут указывать с ненавистью и презрением.
— Посмотри на нацистскую Германию...— с гордостью произнес Акаси,— В какой короткий срок они сумели восстановить свою страну, избавить ее от трагической участи побежденного государства!.. Немцы уже вернули себе Австрию и Чехословакию, в пух и прах разбили в Дюнкерке соединенные силы Англии и Франции, а теперь повернули на восток и уже приближаются к Москве! А все оттого, что у них в полном объеме действует тоталитарная система, в этом их сила. А Франция? Пресловутый французский либерализм потерпел полный крах. Когда немцы прорвали линию Мажино, о которой французы столько трубили, заявляя, что она неприступна, парижане, дружище, вели себя точь-в-точь как отец Асидзава,— жили себе по-прежнему беспечно и весело, словно все это совершенно их не касается...
— Я понял, понял! Довольно, замолчи! —Кунио умоляюще поднял руку,— Я все понял. Я знаю, что должен делать...
