Солдаты, назначенные в конвой, были обязаны в сохранности доставить арестованного к месту расположения полка. Если бы в пути случился побег или какое-нибудь другое происшествие, они были бы за это в ответе. Для успешного выполнения своих обязанностей выгоднее всего было обращаться с арестантом помягче.
Улицы городка Готэмба гремели дружным хором радиорепродукторов, разносивших по всему городу весть о воздушном полете на Гонконг. Воодушевление, охватившее страну, царило и в этом маленьком городке. При виде проходящего батальона дети кричали: «Бандзай!», и солдаты на ходу отвечали на приветствие поднятием левой руки. В это утро все военные стали вдруг казаться героями. А позади колонны дети видели солдата, которого вели под руки конвоиры.
Тайскэ шагал закрыв глаза, как ребенок, когда тот, играя, нарочно закрывает глаза и идет по дороге, цепляясь за руку товарища. Куда его ведут, он не знал. Ему было все безразлично. В вагоне он лег на скамью и пролежал всю дорогу. Когда поезд проезжал Нумадзу, по -эшелону разнеслась весть о грандиозном воздушном налете на Перл-Харбор, совершенном отрядом военно-морской авиации, и о высадке войск на Малайском полуострове. Да, это была действительно великая война! Фронт тянулся на многие тысячи километров по островам Тихого океана. Солдаты в вагонах наперебой обсуждали перспективы войны. Всем казалось, что Японию ждет большое, светлое будущее.
Арестованный солдат Асидзава лежал на лавке, подложив под голову шинель, которую дал ему один-из конвоиров, и не то спал, не то дремал. В больном сознании новая война воспринималась как нечто очень далекое, наподобие какого-то события в чужой, далекой стране. Тайскэ уже выбыл из рядов армии.
Улицы Сидзуока были полны шума; кричали продавцы экстренных выпусков газет, по радио звучали песни и марши. Диктор читал императорский манифест об объявлении .войны: «Мы надеемся, что солдаты и офицеры армии и флота проявят доблесть, скрестив оружие с врагом.., и не пощадят сил во имя полного осуществления целей войны!..»
Война! Война! Репродукторы, установленные на улицах города, всю ночь напролет передавали сообщения Ставки и военные песни. В эту самую ночь солдата Асидзава положили на носилки и перенесли в военный госпиталь, находившийся в городе, вне расположения полка. Не зная о том, что два дня назад его жена приезжала к нему из Токио на свидание и ни с чем вернулась обратно, он лежал на больничной койке, широко открыв бессмысленные глаза; в охваченной жаром голове смутно бродили мысли о том, что ожидает Японию.
На следующий день, утром девятого декабря, Уруки вызвали в комнату командира отделения. Когда он вошел, Хиросэ что-то писал за столом и, даже не ответив на приветствие Уруки, сказал:
— А, это ты... Подбрось-ка немного дров в печку.
Пока Уруки возился с печкой, Хиросэ, закончив писать, снова обратился к нему:
— Ты слышал, что Асидзава отправили в госпиталь?
— Нет, не слыхал,— ответил Уруки, помешивая горящие дрова.
— Да, его положили в госпиталь. Температура, что ли, вскочила... Наверное, простудился. Говорят, болезнь довольно серьезная.
Уруки молчал.
— Когда ты его вел в тот вечер, он что-нибудь говорил?
— Никак нет.
— Гм... Он, как пришел в полк, сразу попал на заметку. Ничего не поделаешь, раз он социалист... Парень он, против ожидания, неплохой, смирный, вот только социализм этот самый надо было из него вышибить, иначе никакого порядка в армии не будет. Верно я говорю?
— Так точно.
— Ну а сейчас, когда он больной, тут уж дело другое. Вот что: ты его «боевой друг», так отправляйся сейчас проведать его.
— Слушаюсь, сейчас же пойду.
Унтер вытащил из кармана бумажку в пять иен.
— Купи ему гостинец, что ли, какой... Я сам собирался его навестить, да сегодня некогда, поэтому сходи ты вместо меня. Да как следует накажи там санитарам, чтобы смотрели за ним получше... И узнай, через сколько дней он сможет вернуться в полк.
Незадолго до обеда Уруки явился доложить о результатах визита к больному. Санитар сказал, что через два-три дня жар, наверное, спадет.
На следующий день после визита Уруки в госпиталь полк получил приказ выступить за границу, и в казармах поднялась суета.. Унтер-офицер Хиросэ так и не смог проведать больного. Прошло три дня, прошло четыре, а солдат Асидзава все не выписывался из госпиталя.
В Перл-Харборе была одержана большая победа, во время морского сражения в Малайском море потоплен английский линкор «Принц Уэльский», японские войска высадились па Филиппинах, па острове Гуам,—известия с фронтов возвещали о блестящих победах. Вот почему полк Сидзуока, уезжавший на фронт, был настроен бодро и сердца солдат горели отвагой. Когда до выступления оставалось уже совсем недолго, командир роты взял отчет, присланный из госпиталя, и вычеркнул из списков роты имя солдата второго разряда Асидзава.
