Люди похожи па тростник, растущий у реки. Когда дует ураган, он дружно клонится по ветру. Подует ветер в другом направлении, и стебли тотчас же с легкостью склоняются в противоположную сторону. Кумао Окабэ— всего-навсего рядовой журналист. Он просто человек, который, следуя в русле эпохи, выискивает людей, находящихся в данный момент в центре внимания, и располагает на страницах журнала модные на сегодняшний день статьи. Это техник при редакционном механизме, который только и знает что собирать новости, чтобы позабавить читателей самыми свежими, сенсационными сообщениями. Слабенький побег тростника — вот что такое Окабэ. Осторожно вытянув вверх стебелек, он прежде всего спешит разведать, в какую сторону дует ветер. Он не способен противостоять даже самому легкому дуновению весеннего ветерка.
В ушах директора еще звучали слова Окабэ, совсем недавно ругавшего военных из Информационного управления; давно ли он называл их «болванами» и возмущался «засильем военщины»? Те же уста прославляют теперь «священную войну» и восхищаются мощью японской армии... Такая метаморфоза претила Юхэю. Бывает, что даже грабителю случается поднять на улице и вернуть прохожему кошелек, который тот обронил,— все равно, от этого бандит не перестает быть бандитом. Юхэй последовательно и непримиримо ненавидел военных. Он ненавидел их независимо от того, чем кончится война — победой или поражением. И не только военных — он ненавидел всех, кто, опираясь на свою организованную силу, угнетает и подавляет других,— чиновников из министерства внутренних дел, тайную полицию, суд, воровские и бандитские шайки...
Руководство армии пользовалось теперь большей властью, чем правительство, вершило свой произвол в парламенте, помыкало народом, словно рабами. Юхэй не мог примириться с этим. Издавать «Синхёрон» становилось с каждым днем все труднее. Именно поэтому журнал стал для него последним прибежищем, последним рубежом сопротивления...
В черном пальто верблюжьей шерсти, с белым кашне вокруг шеи, помахивая своей неизменной тростью, директор пересек площадь и вышел на платформу вокзала. Вечерние поезда электрички были переполнены. С началом войны давка как будто еще больше усилилась.
В вагоне он стоял, опираясь на трость. Сами собой бросались в глаза заголовки газет, которые читали пассажиры. Против воли лезли в уши обрывки разговоров.
— У меня младший братишка — летчик. До прошлого месяца служил в Индо-Китае. Сейчас, наверное, бомбит Сингапур...
— А мой двоюродный-брат — техник-капитан, служит на крейсере «Кумано». Сейчас они, очевидно, уже где-то далеко на юге... Этот «Кумано» — даром что легкий крейсер, а мощность — ого-го!
— Послушай, вот насчет Филиппин этих самых... говорят, островов там не то три тысячи, не то шесть... Ты бы попросил своего брата-—что ему стоит,— пусть подарит мне один островок, хотя бы самый малюсенький...
— А ты что, царьком там стать собираешься?
— Зачем царьком? Я — старейшиной!
— Старейшиной? Тоже недурно!..
Юхэй, полузакрыв глаза, с бесстрастным лицом слушал эти слова. Ему было грустно. И это народ! Простодушный, не ведающий сомнений, покорный, приученный к послушанию. Веселый, прямодушный и... легковерный. Юхэй остается в одиночестве, отверженный и забытый, упорно сопротивляясь, как одинокий буй посреди бурно бегущей реки.
Дома, едва войдя в прихожую, Юхэй спросил встретившую его госпожу Сигэке:
— Иоко вернулась?
— Нет еще, представь! Удивляюсь, что с ней?
Юхэй и сам терялся в догадках. Вчера Иоко ранним утренним поездом уехала в Сидзуока. Она ездила туда в начале декабря, но оказалось, что батальон, в котором служил Тайскэ, находится на учениях у подножья Фудзи, и Иоко не удалось повидать мужа. Вскоре началась новая грандиозная война, но от Тайскэ все не приходило известий. Иоко не могла смириться с мыслью, что мужа отправят за границу и ей так и не удастся с ним повидаться. Опа не сомневалась, что командование способно отправить солдат на фронт, не дав им свидания с родными. Иоко была уверена, что в армии ни с чем не посчитаются, если только этого потребуют интересы войны. Не в силах больше переносить неизвестность, она вчера утром снова уехала в Сидзуока, так и не дождавшись письма от Тайскэ. Она обещала вернуться в тот же день к вечеру, но прошел день, другой, а Йоко все не было.
Ужинали втроем с Кунио; атмосфера за столом царила довольно тягостная. Кунио уже прошел медицинскую отборочную комиссию и несколько дней назад сдал последние выпускные экзамены в колледже. Активность японской авиации на всех фронтах приводила его в состояние, близкое к экзальтации. Душой Кунио уже находился на поле боя. Он бредил подвигами и острыми ощущениями. В мечтах он уже топил линкор противника.
Эпизоды сражения в Перл-Харборе грезились ему наяву. За едой, положив газету на обеденный стол, он читал сообщения с театра военных действий, никогда не пропускал передачу последних известий по радио.
Юхэй молча сидел за своей обычной вечерней чашкой сакэ...
