За провинность, состоявшую в потере ножен от штыка, солдата второго разряда Асидзава посадили в карцер, устроенный при бараках военного городка в Итадзума. Это была маленькая, похожая на кладовку будка возле ворот проходной, где день и ночь слышался заунывный шум криптомерий, растущих вокруг бараков. Тайскэ вышел теперь из-под начала командира взвода и командира отделения и был передан под наблюдение начальника караула.
До обеда солдаты отдыхали после учений, и вокруг бараков стоял веселый гомон. Время после обеда отводилось на подготовку к возвращению в Сидзуока, на постоянные квартиры. Тайскэ, завернувшись в одеяло, сидел па дощатом полу, отчужденно прислушиваясь к оживлению, царившему на дворе. Он чувствовал себя еще более усталым, чем накануне; не хотелось ни о чем думать. Кажется, он простудился. Начался кашель. Тайскэ лихорадило. Все тело болело, измученное переутомлением и холодом. Есть совершенно не хотелось.
До самой ночи он, согнувшись, лежал на досках, погруженный в полузабытье. Время от времени в дверное окошечко заглядывал часовой, наблюдавший за карцером:
— Эй, ты что, заболел?
' Отвечать не было сил.
Под вечер пришел унтер-офицер санитарной службы и принес лекарство от простуды. Пока Тайскэ дремал, вода, которую ему дали, чтобы запить лекарство, подернулась тонким узором льда. Тайскэ выпил воду вместе со льдом. Студеная вода приятно успокаивала горевшее горло.
Тайскэ не думал больше ни о чем. Он забыл даже, за что его посадили в карцер. Ножны от штыка —- всего-навсего кусок железа, стоимостью не больше, чем одна иена... Нет, он не совершил никакого преступления. Просто у него порвался старый кожаный ремешок, только и всего. Он пи в чем не виноват... Тем не менее его били, пинали ногами, а потом бросили в карцер. Человек был наказан за искусственно созданное, вымышленное преступление, наказан более жестоко, чем наказывают скотину, именем тоже вымышленного, искусственно созданного авторитета — «императора». Его покарал дикий, ненормальный порядок, именуемый «воинской дисциплиной». Поистине в этом было что-то безумное. Слабый побег тростника, неспособный к сопротивлению, бессильно сломался под порывами ветра. Наступил крах. С первого дня вступления в армию на Тайскэ лежало клеймо социалиста, к нему относились с подозрением, с ненавистью. И вот результат...
На следующее утро, сразу после подъема, началась подготовка к возвращению в казармы. За Тайскэ пришел часовой, но арестованный не мог встать. Он весь горел, сильно,,болели грудь и спина. Внезапно в военном городке поднялся шум. Это пришло известие о начале новой войны.
«Императорская армия и военно-морской флот сегодня, восьмого декабря, на рассвете, вступили в западной части Тихого океана в состояние войны с вооруженными силами Англии и Америки...»
Так гласило первое, сообщение Ставки. Радио без конца повторяло эти известия, звучали военно-морские марши. Передавали старинную военную песню «Пусть многочисленны враги...» Япония и Америка, так долго враждовавшие между собой, наконец открыто скрестили оружие.
В девять часов утра батальон покинул военный городок в Итадзума и направился! на станцию Готэмба. Вдоль дороги, на протяжении пяти километров, жители вывесили государственные флаги. В каждом доме оглушительно орало радио. Молодежь, видя проходящие войска, кричала: «Бандзай!» Кругом было шумно, казалось вся Япония внезапно встрепенулась. Толпа прославляла войну и приветствовала премьера Тодзё, решившегося на этот героический шаг. Небо над Фудзи прояснилось, и ее белоснежные склоны отчетливо рисовались на голубом фоне. Даже эта гора — символ Японии,— казалось, радостно трепетала, услышав об этой новой войне. Батальон тяжелой поступью шел вперед, оставляя Фудзи слева.
В конце, за самой последней шеренгой походной колонны, шли конвоиры, сопровождавшие арестованного солдата второго разряда Асидзава. Без ранца, без винтовки, без штыка, в наброшенной на плечи насквозь пропыленной шинели, как пленный, у которого отобрали оружие, он, шатаясь, брел по дороге, усыпанной вулканическим гравием. Конвоиры держали его под руки. Щеки Тайскэ горели, дышать было трудно. Мысленно он уже оставил все надежды. Тайскэ не испытывал ни гнева на жестокость армейских порядков, ни желания оплакивать свою злую судьбу. Он готов был молча следовать туда, куда его отведут. Он больше не жалел о своей напрасно загубленной жизни, не сетовал на постигшее его несчастье. В конце концов Хиросэ был самый обычный унтер. Каждый командир отделения поступал точно также по отношению к своим подчиненным. Тайскэ- не сердился на Хиросэ.
Конвоиры жалели его. Заметив, что Тайскэ, задыхаясь, хватает воздух пересохшими от жара губами, один из них вытащил из полевой сумки апельсин, очистил и отдал Тайскэ. Увидев, что со лба Тайскэ стекает холодный пот, он вытер ему щеки своим полотенцем.
— Держись, парень! Ничего! Дойдем до станции, там позовем врача...
