Тринадцатого декабря был опубликован правительственный указ об обязательных государственных лицензиях на торговые предприятия. В то же время министерство промышленности и торговли разослало своим чиновникам на местах секретное указание проводить курс на решительный и полный отказ в выдаче таких лицензий. Сфера деятельности населения, таким образом, внезапно и резко сузилась.
«1. Решительно отказывать в выдаче лицензий торговым предприятиям,—гласило секретное указание,— делая исключение лишь в тех случаях, если ликвидация данного торгового предприятия может создать угрозу перебоя в снабжении населения товарами первоочередной необходимости...»
Этот закон, именовавшийся «Законом об упорядочении предприятий», поставивший в трагическое положение десятки тысяч торговцев по всей Японии, был введен в действие на пятый день после объявления войны.
Затем наступила очередь нового закона — об органах печати. На основании этого закона власти по собственному усмотрению могли отдавать приказ о слиянии или расформировании газетных компаний.
Открывшаяся шестнадцатого декабря 78-я чрезвычайная сессия парламента утвердила экстренные ассигнования па войну в сумме двадцати восьми миллиардов иен, причем для принятия этого решения парламенту потребовалось всего лишь два дня. Кроме того, на сессии был одобрен и принят «Чрезвычайный закон об ограничении свободы слова, печати, собраний и союзов». Бремя народа стало еще тяжелее, а закрывать и ликвидировать любые печатные органы стало совсем легко, и просто: «Чрезвычайный закон» разрешал делать это «в .любом случае, когда административные органы находят это необходимым». Свобода слова была окончательно похоронена. Несколько сот депутатов, «представителей народа», почти без всякого обсуждения уступили военным руководителям свободу слова, которую обязаны были защищать ценой своей жизни.
Вот как много свободы и прав было отнято у народа Японии всего лишь за какие-нибудь десять дней.
А сегодня майор Сасаки вручил Юхэю клочок бумаги, озаглавленный «Инструкция о содержании журналов». Хватит, с Юхэя довольно! Такси неслось по широкому проспекту от Тора-по-мбн по направлению к Тамэикэ. Закрыв глаза, Юхэй проехал мимо огромного здания металлургического концерна «Маптэцу», ярко сиявшего в ночном небе длинными рядами освещенных окон. В ресторане «Санкотэй» его ожидают друзья. Юхэю захотелось поскорее увидеть их; с ними он мог откровенно говорить обо- всем, что лежало на сердце. Он испытывал потребность в моральной поддержке — слишком уж тяжело было у него на душе.
Выйдя из машины, Юхэй подошел ко- входу в ресторан, над которым горел неяркий фонарь, и, открыв раздвижные застекленные рамы, очутился в вестибюле, полном прохлады и полумрака. В глубине дома слышался женский смех,— очевидно, гейши уже пришли. Не ожидая появления хозяйки, Юхэй принялся расшнуровывать ботинки, но в это время в прихожей появилась она сама— пожилая худощавая женщина в -полосатом кимоно, поверх которого было надето темное хаори*. Поклонившись гостю, опа заговорила, слегка растягивая слова с характерным акцентом обитателей полусвета:
— О господин директор! Наконец-то! Вас уже ждут не дождутся, хотели даже звонить вам по телефону. Ах, господин директор, какая война, какая огромная война! Но, к.счастью, наша армий одерживает блистательные победы, бандзай, бандзай... А ваш старший сын, как он поживает? Наверное, воюет где-нибудь на Филиппинах?
— Он болен. Спасибо и на том, что покамест жив. Лежит в госпитале в Сидзуока.
Разговаривая, они шли по коридору и очутились у входа в большую залу в глубине дома.
Гости сидели вокруг красного лакированного стола, рядом с жаровней, негромко беседуя между собой. Людей молодых, скорых на необдуманные, ветреные слова, здесь не было — большинству уже перевалило за пятьдесят. Все это были люди свободного образа мыслей, воспитанные в духе либеральных традиций эпохи Мэйдзи. Юхэй, поклонившись, сел в конце стола. Три гейши внесли закуски и сакэ.
Сэцуо Киёхара с жаром говорил старому журналисту, специалисту по международным вопросам, Масахару Андо:
