Однако жизнь в стране с каждым днем становилась все труднее и напряженнее. Закон об обязательных лицензиях на торговые и фабричные предприятия постепенно давал себя знать: повсюду в принудительном порядке проводилась ликвидация или слияние мелких и средних торговых фирм и предприятий: Одна за другой закрывались лавки на улицах города хозяев в принудительном порядке направляли работать па военные заводы. Там они получали зарплату, па которую невозможно было прокормить семью. Бедственное положение, в котором очутились тысячи семей, ощущалось на каждом шагу. А в это самое время правительство представило на утверждение парламента проект увеличения налогов на один миллиард сто пятьдесят миллионов иен. Даже газ на кухнях и электрический свет стали облагать налогом. А парламент уже снова рассматривал проект чрезвычайных военных ассигнований в размере восемнадцати миллиардов иен.
Начиная с января нового, 1942 года одежда и ткани стали продаваться только по карточкам. Тотчас же по всей стране началась тайная скупка и спекуляция мануфактурой. Продовольственные и пищевые товары тоже были взяты под контроль, и немедленно началась спекуляция продуктами. Тайная скупка дефицитных товаров— это маленькое предательство, маленькая попытка тайком от других обеспечить существование себе одному — способствовала развитию темных, низменных инстинктов.
В конце января Тайскэ Асидзава выписали из госпиталя как «полностью выздоровевшего». Одновременно его признали негодным к дальнейшему прохождению службы, и Тайскэ вернулся домой.
Если бы Тайскэ действительно «полностью выздоровел», его никогда не освободили бы от военной службы. Вероятно, врачи хорошо понимали истинную причину его болезни. Воспользовавшись некоторым улучшением в состоянии больного, они поспешили избавиться от этого беспокойного солдата, тем самым сняв с себя всякую ответственность за нанесенное ему увечье.
Встретив измученного болезнью, истощенного, исхудавшего мужа, его жена не столько обрадовалась, сколько содрогнулась от негодования и горя. В течение четырех месяцев армия «воспитывала» Тайскэ и окончательно его искалечила. Иоко плакала от бессильного гнева, ей было нестерпимо жаль мужа. И только мысль, что теперь она сможет всецело посвятить себя заботливому, любовному уходу за Тайскэ, принесла ей некоторое утешение. Радость все время переплеталась в ее сердце с горем и гневом. Гладя исхудалые щеки Тайскэ, она то и дело заливалась слезами.
Два дня Тайскэ отдыхал дома, а на третий день, под вечер, пошел в контору адвоката Яманэ — проведать сэнсэя. Выходя из дома, он ощущал легкий озноб, но побоялся огорчить Иоко и ничего ей не сказал.
В конторе все оставалось по-прежнему, старик Яманэ, увидев Тайскэ, обрадовался от всего сердца. Вся атмосфера конторы, показавшаяся Тайскэ такой чужой и враждебной в день, когда он получил призывную повестку, теперь, напротив, встречала его радушным теплом. Сэнсэй пригласил Тайскэ поужинать в честь возвращения в ресторане на улице Гиндза, но Тайскэ почти не дотронулся до еды —у него совершенно не было аппетита. Сакэ он тоже не пил.
Вернувшись домой в битком набитом поезде электрички, Тайскэ, едва войдя в прихожую, опустился прямо на приступку у входа в комнаты. Задыхаясь, он мучительным усилием сорвал с себя воротничок и галстук. Когда Иоко вышла в переднюю встретить мужа, Тайскэ был мертвенно-бледен, со лба и по щекам катились капли холодного пота.
— Мама, мама! — пронзительно закричала Иоко, стараясь приподнять Тайскэ.— Ведь я же говорила, что тебе нельзя выходить. Ты еще болен. Тебе надо еще не меньше месяца отдыхать, прежде чем ты сумеешь начать работать! — твердила она, отчитывая мужа, как отчитывают маленьких детей.
Вдвоем с матерью они почти на руках внесли Тайскэ в его комнату, раздели и уложили в постель. У Тайскэ был жар — термометр показывал больше тридцати восьми градусов. Всю ночь Иоко почти не сомкнула глаз. Выросшая при больнице отца, выпускница фармацевтической школы, она хорошо знала, как надо ухаживать за больными. Стояла холодная зимняя ночь, и Иоко, придерживая ворот ночного кимоно, то и дело подкладывала уголь в жаровню, наливала горячую воду в грелку, меняла компресс па груди больного, смачивала водой его пересохшие губы, составляла температурный лист. Пока она ломала голову над тем, что еще можно сделать для Тайскэ, пока строила планы, чем и как она будет его кормить, стрелки часов показали три часа ночи, потом четыре. Тайскэ жаловался на боль справа под ребрами: в конце концов Иоко стало казаться, что у нее самой тоже болит правый бок.
Едва рассвело, она вызвала к телефону отца, умоляя приехать как можно скорее. Эта тревога, непрерывные хлопоты и волнения Иоко, очевидно, раздражающе подействовали на Кунно, потому что за завтраком он сказал:
— Вы всегда делаете из мухи слона, сестра... Температура тридцать семь пли тридцать восемь — это, право же, пустяки...
Иоко даже не ответила. Вся поглощенная мыслями о муже, она попросту не обратила внимания на слова Кунио.
