Едва вернувшись домой и наспех поужинав, Юмико, не отдыхая, тотчас же садилась за рояль. Ей не терпелось, словно опа спешила наверстать даром потраченное днем время. Только вечером, за роялем, начиналась ее настоящая, ей одной принадлежащая жизнь. С тех пор как она отказалась от мысли поступить в музыкальную школу, она еще больше пристрастилась к музыке. Через музыку к ней как будто с новой силой приливала жизнь, пожираемая тяжелым трудом в колледже. Несомненно, ее тяга к музыке означала не что иное, как жажду мира. Мир! Юмико не сознавала, что жаждет мира. Она только инстинктивно стремилась к музыке, погружалась душой в прекрасные, гармоничные звуки.
В музыке не было войны, не существовало людского зла. Даже в тех пьесах, в которых воспевалась война, звучали красота и гармония, более могучие, чем силы разрушения и смерти. Музыка дарила отраду сердцу, рассказывала о радости жизни. Через рояль душа Юмико приобщалась к миру. Смерть зятя, горе старшей сестры, гибель брата, отчаяние матери... Среди всех несчастий, обрушившихся на семью, каждый вечер звучал рояль, и прекрасные мелодии, рождаясь под пальчиками Юмико, скрашивали ночное одиночество больных в стационаре, на втором этаже лечебницы. Чем больше горя было кругом, тем усерднее играла Юмико, ища в мире музыки спасения от мрачной действительности.
От Кунио Асидзава пришло письмо спустя месяц после пребывания в учебно-тренировочной школе Татэяма. К письму была приложена маленькая фотокарточка, на которой Кунио был снят в кителе с погонами лейтенанта морской авиации.
Кунио закончил тренировочное обучение на боевом самолете; в ближайшие дни ему предстояло выехать на Н-скую авиационную базу на острове Кюсю. Куда он получит дальнейшее назначение, он еще не знал. Авиационные части подолгу не задерживаются на одном месте. Они могут за несколько часов переместиться с Филиппин на Борнео. На фронте они скитальцы, у них нет ни определенного пристанища, ни точного адреса. Юмико предстояло ждать Кунио, ничего не зная о его жизни — где он находится, под какими небесами воюет...
В заключительных фразах письма Кунио внезапно зазвучали новые настроения:
«...Бои на южном фронте разгораются все сильнее, нас ждут Соломоновы острова. Навряд ли мне удастся сохранить жизнь. Приблизился час, когда придется сражаться действительно не на жизнь, а на смерть. Юмико-сан, прошу тебя, забудь обещание, которым мы обменялись перед моим отъездом. Нельзя обрекать любимую на страдания, нельзя тащить ее за собой в ад. Прошу тебя, не жди меня больше, потому что мне не суждено возвратиться. Мучительно больно сознавать это, но на мне лежит высокий долг, который не позволяет отдавать все помыслы только любви. И так как я лишен возможности выполнить свое обещание, то прошу тебя, забудь и ты нашу клятву, считай себя свободной и ищи себе счастья в жизни. Такова участь всех, кто живет в наше время — время войны. Моя жизнь принадлежит Японской империи. Отец, наверное, посчитает меня глупцом, но я хочу жить и умереть так, как жили и умирали тысячи японских мужчин, неразрывно связанных с традициями нашей страны...
Возможно, я иногда буду писать тебе просто как друг. Но прошу тебя: отныне считать мои письма всего-навсего весточками от друга...»
Очевидно, под влиянием армейского воспитания образ мыслей Купно постепенно приобретал все более отчетливо-милитаристскую окраску. Ущербный героизм, культ империи казался ему высшей справедливостью.
Юмико, руководствуясь необъяснимой логикой чувства, свойственной женщинам, испытала даже своеобразную радость, читая это письмо. И хотя Кунио писал, чтобы она забыла свое обещание, эта просьба не огорчила её, напротив — его слова как будто открыли ей новый смысл жизни.
«Пожалуйста, не думай обо мне, забудь меня и сражайся храбро... писала она в ответном письме,—Покрой себя неувядаемой славой! Я вполне удовольствуюсь этим. С нетерпением и радостью я жду дня, когда прочитаю в газетах о твоей доблести. Но Юмико будет ждать тебя, сколько бы лет ни прошло. Свое обещание я никогда не нарушу...»
Девичье сердце не умело хитрить и лукавить. Кунио пытался ускользнуть от взятого на себя обязательств, используя в качестве оправдания свою преданность родине; Юмико же стремилась выполнить свой долг перед родиной и вместе с тем свято хранить обещание. Война была для нее случайностью, любовь — необходимостью.
Иоко прочитала письмо Кунио — Юмико показала письмо сестре — и сразу уловила измену. Но неопытная Юмико не способна была увидеть между строк письма Кунио признаки ожидающей ее драмы. Старшая сестра была почти потрясена наивной, не знающей сомнения искренностью и твердостью Юмико,—ведь у самой Иоко душа всегда была полна смятения и неразрешенных вопросов.
