— Почему же армия, флот и Управление радиовещания.сообща не наметят общий курс передач?
— Да мы уж сколько раз твердили об этом капитану Хирадэ, да только разве с «А-саном» сладишь? Это господин с норовом, с ним каши не сваришь...
На жаргоне офицеров морского флота .«А-саном» называлось армейское руководство. Короче говоря, причина всех неполадок крылась в постоянных распрях и борьбе за влияние, которые давно уже существовали между руководством армии и флота. Здесь, в этой маленькой комнате, в стенах военно-морского министерства, тоже отчетливо проглядывали признаки грядущего поражения.
Никто никогда не видел профессора Кодама мрачным или сердитым. На полном, румяном лице профессора, под коротко подстриженными седыми усами всегда играла благодушная ласковая улыбка, одинаково приветливая для всех его пациентов — простых и знатных, богатых и бедных. Профессор горячо любил медицину — дело всей своей жизни — и находил радость в том, чтобы облегчать страдания больных.
Таким же оставался профессор и в кругу своей семьи. Все затруднительные вопросы он всегда передавал на усмотрение госпожи Сакико, сам же при всех обстоятельствах сохранял безмятежное выражение лица. Казалось, ничто не способно вывести его из равновесия, если только дело не касалось его пациентов.
Он взял к себе в лечебницу Тайскэ, проводил у постели больного зятя бессонные ночи, делал все, что было в человеческих силах, чтобы возвратить его к жизни; но когда все усилия оказались безрезультатными и Тайскэ умер; профессор Кодама не выглядел особенно удрученным. Долгие годы врачебной практики сделали его своего рода- фаталистом. Что-то светлое, умиротворенное было в натуре профессора; известные слова о том, кто, «исчерпав все людские силы, судьбы решения молча ждет», как нельзя лучше годились для характеристики внутренней сущности профессора Кодама.
Когда овдовевшая Иоко вновь поселилась в родительском доме, он ласковым обращением старался смягчить одиночество дочери, потерявшей свое место в жизни, но в то же время, казалось, не был особенно удручен совершившимся. Младшая дочь Юмико с утра уходила в колледж, где занималась не столько науками, сколько тяжелым физическим трудом, и приходила домой поздно вечером, измученная, как работница с фабрики. Профессор и эта воспринимал как должное, считая и вдовство Ио-кбщщ трудовую повинность Юмико неизбежным следствием войны, бременем, которое приходится нести всему народу в военное время. Профессор не знал сопротивления обстоятельствам, в которые поставила его судьба; точно-так же ; не умел он противиться требованиям и просьбам других. Госпожа Сакико, женщина нервная, раздражительная, позволяла себе в разговоре с мужем самые резкие выражения, а муж, казалось, делал все по указке жены. И все же жена никогда не отдалялась сердцем от великодушного мужа. Так же относились к отцу и дочери,— они могли приставать к нему с любыми капризами, и тем не менее обе чувствовали, что в их всегда готовом на уступки отце есть нечто, чему нельзя противиться, против чего нельзя восставать.
Всевозможные лишения, вызванные войной, профессор тоже переносил с терпеливой покорностью. Налоги росли, медикаментов не хватало, малолитражный автомобильчик, в котором профессор разъезжал с визитами к пациентам, пришлось до лучших дней поставить в гараж. В палатах нужно было оборудовать специальные счетчики, лимитировавшие потребление электроэнергии. Обоих сыновей забрали в армию, дочь овдовела и снова вернулась под родительский кров. Но среди всех этих испытаний профессор трудился так же неустанно, как раньше.
В один из апрельских дней пришло извещение о гибели младшего сына Митихико. Извещение было составлено в стандартной форме, как об убитом на фронте; но в действительности Митихико не был убит в бою: он погиб от несчастного случая на Н-ской авиационной базе на Филиппинах. Для хрупкой госпожи Сакико смерть сына была почти непосильным ударом. Она поставила фотографию Митихико на домашний алтарь, украсила ее цветами, села напротив и полдня не осушала глаз. Когда по комнатам поплыли струйки ароматического дыма поминальных курительных палочек, в семье Кодама, как и во многих, многих семьях Японии, воцарилась атмосфера неутешного горя, нанесенного жестокой войной. Но профессор Кодама со всегдашним своим ровным, приветливым видом деловито обошел палаты, а потом, поспешно вызвав рикшу, не теряя ни минуты, отправился с визитами к пациентам,— как если бы он не питал ни малейшей привязанности к погибшему сыну.
Вскоре пришло письмо от военврача-лейтенанта, служившего в одной части с Митихико. Этот лейтенант, сын одного из старых друзей профессора, был знаком с семьей Кодама еще до войны; теперь он написал об обстоятельствах гибели Митихико.
