История вынесла свой безжалостный вердикт той тоталитарной системе, которую так самоотверженно создавал Троцкий, один из последних фанатиков революции. Культура для нее, революции, была лишь средством.
Личность и революция
По прошествии десятилетий, которые минули с тех пор, как Троцкий по воле Сталина был отправлен в мир иной, становится все более ясным едва ли не главное заблуждение людей XX века о том, что кровавыми революциями можно изменить жизнь к лучшему. Еще до войны Н.А. Бердяев написал в Париже книгу с характерным названием «Истоки и смысл русского коммунизма», в которой с глубокой убежденностью писал, что «революция есть рок истории, неотвратимая судьба исторического существования. В революции происходит суд над злыми силами, творящими неправду, но судящие силы сами творят зло; в революции и добро осуществляется силами зла, так как добрые силы были бессильны реализовать свое добро в истории»{139}.
В русской революции были, возможно, последние великие фанатики, считавшие, что с ее кровавой помощью можно будет изменить все: экономические отношения, природу людей, шкалу их духовных ценностей, национальное самосознание. Роковое, страшное заблуждение этих людей теперь очевидно. Время таких «классических», как Великая французская, революций прошло. Человек может достойно менять мир, лишь созидая, творя добро, осуществляя мудрые реформы. Но революционерам первой четверти XX века даже сама мысль о пагубности насилия в общественном развитии была недоступна. Для Ленина, писал Бердяев, «марксизм есть прежде всего учение о диктатуре пролетариата». Ленин, продолжал он, «антигуманист, как и антидемократ». А сам «ленинизм есть вождизм нового типа, он выдвигает вождя масс, наделенного диктаторской властью»{140}. Этот суровый, но во многом справедливый вывод объясняет многое и в понимании соотношения «личность и революция».
Признание в качестве главной идеи марксизма концепции диктатуры пролетариата с неизбежностью двигало революцию к насилию, что вело, в свою очередь, к появлению мощной авторитарной тенденции в большевизме вообще. Ведь как Ленин понимал диктатуру? «…Понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть»{141}. Но это, так сказать, теоретический тезис, который – теперь мы это знаем – вождь революции, не колеблясь, материализовал в социальной практике:
«В Нижегородский совдеп.
В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов… навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров… Ни минуты промедления… Надо действовать вовсю: массовые обыски, расстрелы за хранение оружия, массовый вывоз меньшевиков и ненадежных…
9.VIII.18.
Ваш
Страшные слова. Куда делись дореволюционные заверения о приверженности демократии, гуманизму, справедливости?.. В подобных телеграммах – а их много – оправдание тоталитаризма, рожденного диктатурой. Таким образом, возникла зловещая цепочка: диктатура пролетариата – насилие – тоталитаризм, которая дает ясный ответ на вопрос о роли и месте личности в революции. Признание за рабочим классом исключительного права определять судьбы всех людей с неизбежностью вело к утверждению тоталитаризма с его жестким делением на «вождей» и «массы». Естественно, среди «вождей», которые и могли быть только «личностями», существовала иерархия. Верховный «вождь» в окружении других «выдающихся вождей» опирался на целую пирамиду лидеров низших рангов. Именно такая система, в силу отказа от подлинного демократического народовластия, стала рождаться в России после революции.
