Я на несколько дней приехал в Москву; очень прошу Вас оказать мне помощь в получении разрешения на поездку, хоть на один месяц в Ревель. Мне совершенно необходимо устроить мои литературные дела, продать мой новый роман и приобрести вещи и одежду, в которых я и Ан. Ник. крайне нуждаемся, – мы обносились и оборвались до крайней степени, а выпрашивать здесь каждый кусок хлеба, каждое полено дров, пару калош или чулок, согласитесь, слишком унизительно и не соответствует ни моему возрасту, ни моему литературному положению. Сохраняя к Вам все мое прежнее отношение, прошу Вас проявить к нам справедливость и поверить искренности наших намерений, исключающих всякую политику…
С приветом –
P.S. Очень прошу дать мне ответ до пятницы»{134}.
Через два дня Троцкий несколько высокомерно, но в целом благожелательно откликнулся на просьбу русского писателя, не преминув, правда, копию ответа направить Ленину, Луначарскому, Менжинскому и Чичерину (может быть, Председатель Реввоенсовета хотел продемонстрировать свою холодность к бегущей с корабля интеллигенции прежде всего своим коллегам?!).
«Многоуважаемый Федор Кузьмич!
Я не вхожу в обсуждение Ваших замечаний об «унизительности» хлопотать о галошах и чулках в истощенной и разоренной стране и о том, будто эта «унизительность» усугубляется «литературным положением».
Что касается Вашей деловой поездки в Ревель, то, по наведенным мною справкам, мне было заявлено, что препятствий к ней не встречается. Я сообщил, со слов Вашего письма, что Вы не преследуете при этом целей политического характера. Мне незачем прибавлять, что то или другое Ваше содействие по ходу (так в тексте. –
С приветом –
Москва, 30 сентября 1920 года»{135}.
Последняя фраза письма явно угрожающая. Так действовал Троцкий, убежденный, что в соотношении «революция и культура» безусловным фаворитом является первый элемент. Но спустя десятилетие Троцкий мог, по крайней мере, должен был почувствовать: он во многом ошибся. В своей книге «Что такое СССР и куда он идет?» изгнанник провидчески написал: «Диктатура отражает прошлое варварство, а не будущую культуру. Она налагает по необходимости суровые ограничения на все виды деятельности, в том числе и на духовное творчество. Программа революции с самого начала видела в этих ограничениях временное зло и обязывалась, по мере упрочения нового режима, устранять одно за другим все стеснения свободы». Но он говорил, подразумевая не диктатуру пролетариата, а диктатуру сталинскую.
Далее Троцкий продолжал: «При довольно «консервативных» личных художественных вкусах Ленин политически оставался в высшей степени осторожен в вопросах искусства, охотно ссылаясь на свою некомпетентность. Покровительство Луначарского, народного комиссара просвещения и искусств, всяким видам модернизма нередко смущало Ленина, но он ограничивался ироническими замечаниями в частных беседах и оставался крайне далек от мысли превратить свои личные вкусы в закон. В 1924 году, уже на пороге нового периода, автор этой книги, – писал Троцкий, – так формулировал отношение государства к различным художественным группировкам и течениям: «ставя над всеми ими категорический критерий:
Троцкий писал также, что «рабочий класс России под руководством большевиков сделал попытку перестроить жизнь так, чтобы исключить возможность периодических буйных помешательств человечества и заложить основы более высокой культуры. В этом смысл Октябрьской революции»{137}. Те мастера культуры, которые служили революции самозабвенно, преданно, могли рассчитывать на поддержку Троцкого. В этом смысле характерно его отношение к Александру Безыменскому. Троцкий высоко отозвался о его поэзии в письме к Луначарскому. В отзыве на творчество поэта Троцкий писал: «Первая небольшая книжка Безыменского есть подарок и обещание. Безыменский – поэт, и притом свой, октябрьский, до последнего фибра. Ему не нужно «принимать» революцию, ибо она сама приняла его в день его духовного рождения… Ему не нужны космические размеры, чтобы чувствовать революцию. Перелицовка аристократической блоковщины, с ее мистической (или космической) музыкой восстания, чужда ему…»{138} Такая поддержка тогда много значила, особенно учитывая политический вес Троцкого в то время. Поэт, отдавший себя революции, для Троцкого – это человек, который совершил больше чем подвиг.
Вместе с тем Троцкий, будучи умным человеком, не мог не сознавать, что революция, вроде бы открыв шлюзы культуры, в то же время страшно обеднила ее, изгнав, уничтожив множество ее создателей и творцов.
