На холодной, продуваемой свирепыми ветрами, снежной целине трещали выстрелы. Кряжистый пень или сноп пшеницы выбрасывали едва заметные дымки. С вершин деревьев и из камышей вылетала смерть. Уничтожала врагов знаменитая на весь Северо-Западный фронт снайперская пара Номоконов – Санжиев. Крепко подружились земляки и с каждым днем все увеличивали свой громкий счет.
А вот и день – тяжелый, памятный… На одном из участков фронта, отодвинувшегося на запад, серели валуны. Снайперы подползли к большим камням и ночью долго работали. Землю и щебень уносили в вещевых мешках, а неподалеку соорудили ложную огневую точку. К рассвету ячейка на двух человек, надежно защищавшая от пуль и осколков, была готова. В ней можно было лежать, а если нагнуть голову, то и стоять на коленях. Маленькая амбразурка была обращена не к вражеской траншее, а вправо, где виднелся участок дороги. Здесь немецкие водители не раз появлялись на виду у наших артиллеристов. Неожиданно выскакивали из выемки тяжело нагруженные машины, на полной скорости проносились по открытому участку и скрывались за бугром.
– Метров шестьсот – семьсот было до дороги, – вспоминает Номоконов. – Две машины подбили артиллеристы и мы по одной.
Пришел трактор-тягач, хотел расчистить дорогу, но угодил под снаряд и – пробка!.. Пули наших снайперов останавливали солдат, выползавших на дорогу. Вечерело. Низко над горой висел негреющий диск солнца. Враги нащупали позицию наших стрелков. Пули и осколки со звоном впивались в камни, пулеметные очереди секли ложную огневую точку. Дважды предупреждал друга Семен Номоконов, дважды мины разрывались совсем рядом. Приникал Та-гон к земле, выжидал, а потом снова поднимал винтовку.
– Погоди, еще одного! Еще один подполз…
Тесно прижавшись к плечу товарища, Номоконов уловил врага на острие перекрестия прицела, а Санжиев выстрелил. В это же мгновение возле гусениц трактора блеснул огонек. Номоконов услышал хруст и тут же почувствовал, что ранен в плечо. Отшатнулся Санжиев от амбразуры, сник, из головы брызнула кровь. Что-то сказал Тагон по-бурятски о своем сыне и перестал дышать. Ощупал Номоконов товарища, приник к холодной земле.
– Конец Тагону, прощай, друг.
Немецкий снайпер мог поздравить себя с исключительно точным выстрелом по блеснувшему на солнце стеклышку. Вражеская пуля прошла через линзы снайперской винтовки Санжиева, пробила солдату переносицу, вышла в висок и застряла в плече Номоконова. Рванул свою гимнастерку Номоконов, схватился за плечо и выдавил пулю – черную, тяжелую, положил в карман. Окровавленным плечом он отодвинул в сторону убитого товарища, осторожно выглянул, стал целиться в черный просвет между гусеницами, откуда блеснула зловещая молния – там был враг, и, плавно нажав спусковой крючок, выстрелил.
С другой стороны трактора мигнул огонек, пуля с треском ударила в самый краешек амбразуры, запорошила пылью глаза. Снова блеснула молния – уже с другого места. Номоконов чуть высунул руку и ощупал отметины на валуне: пули легли рядышком. Ушлый фашист пришел, «профессор войны»! Солнце спускалось за гору, и немец торопился. Пули скалывали края амбразуры, рикошетили, со зловещим пением уходили в вышину. Номоконов отодвинулся в сторону, просунул винтовку в амбразуру и, не целясь, спустил курок.
